b000002167

3 0 0 КАКЪ ЭТО БЫЛО. что-то, тяжелое, глупое, нелѣпое, потому что эти задержанные вздохи, въ концѣ- концовъ, разразятся бурной вспышкой, въ которой выльется вся внутренняя, глухо живущая въ сердцѣ, неудовлетво- ренность. Проходитъ полчаса, и снова начинаетъ надрываться грудной ребенокъ, за нимъ стонетъ другой, просыпается третій; сно- ва слышится голосъ матери, тщетноста- раюіцейся ихъ успокоить, и, наконецъ, опять нервные выкрики: „Да что вы ме- ня одну-то на каторгу оставили? Не слы- шите вы, что ли? Мучители вы мои!“ — Ахъ, Боже мой, Боже мой,—взды- хаетъ отецъ,—гдѣ же Акулина? позовите Акулину! — Акулина! Акулина! —кричатъ и мать, и отецъ черезъ сѣни въ кухню. — 0 , чтобъ васъ !—чудится мнѣ, какъ сердито ворчитъ кривая Акулина, спол- зая нехотя съ теплой печи.—Экаяжизнь каторжная! Господи! Пресвятые угодни- ки! ни часочку-то днемъ спокою не ви- дишь, да и въ темную ночь глазъ не сомкнешь... Убѣгу, вотъ, ей-Богу, убѣгу на прорубь, да туда и махону... Одинъ конецъ!... — Акулина!—раздается опять,—да ты оглохла, что ли? — Иду... 0 , чтобъ васъ!.. — Да ты что, забыла, къ чему тыпри- ставлена? а?.. Забыла?—нервпо вскрики- ваетъ мать. — Ты зачѣмъ живешь? На печи лежать день и ночь?.. А я здѣсь мучайся... Есть ли въ тебѣ Богъ-то? — Во мнѣ-то есть,-—грубитъ ра-зсер- женная Акулина, хватая изъ кроватки ребенка и перебрасывая его съ руки на руку, какъ мячъ.—Ну, нишкни, нишк- ни!.. А вотъ въ васъ-то есть ли,—про- должаетъ она,—есть ли Богъ-то? Я вамъ тоже не на каторгу далась... Думаешь, деньги заплатили въ кои-то вѣки, такъ и со свѣту сжить готовы... У насъ боль- шіе господа были, да и то такой катор- ги отъ нихъ не видала... А вы еще не Богъ вѣсть какіе господа... — Ахъ, ты неблагодарная!.. Да какъ ты смѣешь такъ говорить?.. Вонъ съ глазъ моихъ, вонъ, неблагодарная!... Ее же выкупили, изъ-за нея же въ долги во- шли... триста рублей какъ одну копейку внесли... Вонъ, вонъ, чтобы глаза мои тебя не видали!—еіце раздраженнѣе кри- читъ мать, выхватывая изъ рукъ Акули- ны ребенка и снова кладя его въ люль- к у .—Вонъ, вонъ, голубушка! Нѣтъ; послѣ такихъ словъ... осмѣлилась ты сказать!.. Вонъ, вонъ! Чтобы сейчасъ же и ноги твоей здѣсь не было... И раздраженная мать толкаетъ ев' въ спину за дверь, черезъ сѣни, въ- кухню. — Богъ съ вами, Ивановна, Богъ съ- вами, коли моихъ заслугъ не считаете... Воздай вамъ Господь! И я слышу, какъ Акулина начинаетъ горько всхлипывать. — Вонъ, вонъ! И знать ничего не хо- чу!—продолжаетъ кричать мать, выбрасы- вая за порогъ дырявую, вытертую шу- бенку Акулины и какіе-то мѣшки. Матуш- ка выталкиваетъ окончательно Акулину за дверь на холодъ осенней ночи. Я уже давно выскочилъ изъ-за кате- хизиса и изъ-за двери слѣжу за всѣмъ. что происходитъ между матерью и Аку- линой; я чувствую, какъ мое сердце бо- лѣзненно бьется, какъ весь я дрожу, какъ въ лихорадкѣ, между тѣмъ какъ щеки горятъ отъ негодованія, жалости и стыда за. мать. И едва только матушка возвращается въ комнату, запыхавшаяся отъ нервнаго возбужденія, какъ я выска- киваю и, задыхаясь, едва выговаривая слова, съ горящими глазами кричу на нее: — Ты... ты... злая, злая!.. — Вотъ такъ, вотъ т ак ъ ,—это мать- то?—говоритъ матушка, вдругъ вся вспых- нувъ отъ неожиданной обиды.—Хорошъ сынокъ! Вотъ такъ дѣти!.. Господи, Цари- ца небесная!.. До чего я дожила? До чего они довели меня! Я чувствую, какъ въ моемъ дѣтскомъ сердцѣ начинается невыносимая борьба: мнѣ стыдно, горько, что я обидѣлъ ма- тушку (вѣдь, она такая добрая, нѣжная; вѣдь, я люблю ее!), но мнѣ обидно и горько за Акулину, мнѣ жалко ее, меня возмущаетъ такая несправедливость къ ней (вѣдь, и она добрая, вѣдь, она насъ какъ любитъ!). И, чтобы заглушить эту борьбу, я истерически кричу, съ глазами полными слезъ: — Впусти ее... Она замерзнетъ!.. — Поди съ глазъ моихъ прочь!.. Ты мнѣ не сынъ! Но я уже ничего не слышу. Мнѣ пред- ставляется, какъ Акулина, эта „старая нянькаа , теперь замерзаетъ за дверью, и вотъ я быстро лечу въ сѣни, и, къ удоволь- ствію своему, нахожу Акулину сидящею на норогѣ съ узелкомъ въ колѣняхъ и по особому сморканыо заключаю, что она