b000002167

ВЪ СТАРОМЪ ДОМѢ. помню хорошо его, этотъ ста- рый, дряхлый домъ, колыбель мо- ихъ дѣтскихъ и отроческихъ лѣтъ. Вижу я его съ болтающи- зіися на полуоторванныхъ петляхъ за- кроями, съ побурѣвшими отъ времени стеклами, проплѣсневѣвшій по угламъ, ушедшій въ землю, среди ряда другихъ такихъ же домишекъ, закинутыхъ въ глушь маленькаго городка. Мало того, что самъ этотъ городокъ почти не имѣлъ никакой связи съ тѣмъ, что лежало за предѣлами его, но и самые эти домишки не были связаны между собою никакимъ единствомъ интересовъ и симпатій: каждый изъ нихъ влачилъ свое жалкое существованіе на собственный страхъ и рискъ. Всѣ мы, обитатели этихъ домишекъ, были мелко- та и — къ добру или къ худу — мы ни- когда не заглядывали въ тѣ высшіе слои, гдѣ пировала чиновная бюрократія, раз- иообразя свою жизнь взаимными подси- живаніями, интригами и ералашемъ. Пыль-^ ная и грязная улица, вся заросшая по заборамъ бурьяномъ да столѣтними вя- зами, усаженными вороньими гдѣздами,— вотъ, прежде всего, чѣмъ міръ Божій показывался намъ. Зато все, что на- полняло наше дѣтское сердце горемъили радостью, что закладывало въ наши души сѣмя добра и любви,—все это было тамъ, у семейнаго очага, за покосившимися стѣнами нашихъ домишекъ. Холодно было въ нихъ въ суровыя осеннія и зимнія стужи, голодно было въ тяжелые дни житейскихъ неудачъ, когда родительское сердце тоскливо ныло и надрывалось въ когтяхъ нужды, но наивное дѣтское серд- це и здѣсь успѣвало находить теплый уголокъ и трепетно забиралось въ него, и наполняло его поэзіей. Бывало очень, очень долго тянутся эти суровые и холодные дни и ночи,—такъ долго, что даже дѣтскому сердцу, кажет- ся, не вынести ихъ, и вдругъ откуда-то прорвется ясный, тенлый лучъ, и оза- ритъ, и согрѣетъ душу, и наполнитъ ее жаждой вѣры и жизни. Не знаю почему,—можетъ быть, пото- му, что они всего чаще встрѣчались въ моей жизни,—моя мысль, прежде всего, останавливается на этихъ холодиыхъ ве- черахъ. Вспоминается отецъ, то въ вицмун- дирѣ и фуражкѣ съ цвѣтнымъ околышемъ, вѣчно просыпавшій по утрамъ и пото- му всегда хмуро торопившійся на служ- бу или на эту „каторгу1*, какъ выражал- ся онъ, то вижу я его въ старомъ ха- латѣ, подпоясанномъ полотенцемъ, какъ онъ ходитъ въ высокихъ валенкахъ изъ угла въ уголъ нашей маленькой зальцы, укачивая на рукахъ больного корью или скарлатиной брата или сестру. А мы хворали часто: и зъ -подъ прогнившаго пола такъ дуло холодомъ по зимамъ, а старинныя печи такъ много просили дровъ. Я сижу тутъ же, за катехизисомъ, но мое вниманіе тщетно ловитъ мертвыя буквы: больная сестренка на рукахъ от- ца такъ жалобно стонетъ, а тамъ, въ спальной, грудной ребенокъ надсаживает- ся и слышатся нервныя восклицанія боль- ной матери: „Ахъ, Дарица моя небес- ная! Мученица я, мученица!1 Но вотъ стонъ и плачъ на время стихаютъ; отецъ, закачавъ больного ребенка, уходитъ въ свой „кабинетъ", маленькую холодную каморку, и я слышу, какъ онъ глубоко вздыхаетъ... Почему-то этотъ вздохъ и восклицанія матери меня ужасно терза- ли: у меня замирало тоскливо сердце и на глазахъ навертывались слезы. Я зналъ эти вздохи: тайное предчувствіе уже го- ворило мнѣ, что за ними послѣдуетъ еще