b000002167

2 5 4 ГООПОДА КАРАВАЕВЫ. который предрѣшенъ требованіями рынка и интересами фабриканта!.. Для всѣхъ насъ все предопредѣлено зараныне: на- правленіе нашего ума, нашего вкуса, препровожденіе времени, даже нашихъ чувствъ; даже судьба нашихъ дѣтей,— все!.. Мы ничего не можемъ... Мы—ра- бы своего положенія, рабы постыдные... — Петръ, ты преувеличиваешь... Ты слишкомъ мрачно настроенъ... Тебѣ на- до успокоиться, уснуть, сказалъ я. — Знаешь, взойдетъ солнце... — Какое солнце! Бываетъ такое солн- це, которое, какъ поприщинская луна, дѣлается тоже въ Гамбургѣ, и пресквер- но дѣлается!—процѣдилъ онъ, сморщился непріятно н потомъ опять потихоньку вы- шелъ. Вернувшись снова черезъ нѣсколько минутъ, онъ сказалъ: „уснула!“ и за- тѣмъ началъ говорилъ почти шопотъ: — Вотъ ты сказалъ: солнце... Госпо- ди, кто не жаждетъ его? Кто не ждетъ его ежесекундно?.. Но утѣшать имъ нын- че, завтра,—нѣтъ, это плохое утѣшеніе!.. Это, можетъ быть, длявасъ , тамъ... ни- чего... достаточно... Но мы, которые при- нуждены жить здѣсь, въ самомъ центрѣ жизни... настоящей, будничной... Солн- це!.. ІІо пока взойдетъ это солнце, мы видимъ каждую минуту, какъ всѣхъ насъ, невольно, стихійно засасываетъ страшная тина жизни... Вѣдь, мы... вѣдь, мы по- вторяемся... понимаешь ли ты? Вѣдь, мы повторяемся!..—какъ-то зашипѣлъ Кара- ваевъ, поднося къ моему лицу сжатые кулаки.—Всеможно простить... все можно переждать... но это!.. Одна мысль объ этомъ можетъ истерзать сердце... Вотъ посмотри, —- говорилъ онъ, чуть не въ ужасѣ протягивая руки къ окну: — цѣ- лыя „Мертвыя души“ воскресаютъ!.. Безсмертные, нетлѣнные ббразы!.. Вотъ Чичиковъ—пріобрѣтатель... Видѣлъ это- го... мирового судыо?.. Это онъ... былъ прежде теоретикъ, а теперь, видишь ли, сталъ „практикъ“ , занимается сель -. скимъ хозяйствомъ (потому — „народ- но“) и усчитываетъ уже мужицкія плут- ни, разочаровываясь въ быломъ „идеа- лизмѣ“ , съ точки зрѣнія „приктическаго“ сельскаго хозяина... Вотъ — Маниловъ, товарищъ прокурора, строитъ для кресть- янъ мосты съ лавками; вотъ Загорѣцкій, Репетиловъ, а вотъ разочарованный Чац- кій, Чертопхановъ—врачъ ... А что идетъ сюда изъ народа? Вотъ откупщикъ въ видѣ моего хозяина, вонъ цѣлой тучей возрождается старый крѣпостной му- жикъ—бурмистръ, рабъ и плутъ, въ ви- дѣ десятника, конторщика, приказчика... Вонъ несчастный рабочій, больной, зара- женный, дѣвушки и женщины, пьяныя, развращающіяся, вонъ дѣти — выродки каторжнаго труда... Я тебѣ какъ-нибудь скажу, какія они здѣсь пѣсни поютъ. Вотъ, напримѣръ, одна начинается такъ: Мать моя меня безъ мужа зачала, ЬІе ввдалъ со младости я батюшки-отца... Это лепечутъ здѣсь младенцы... Страш- но!.. Караваевъ сѣлъ и вдругъ какъ-то весь осунулся послѣ продолжительнаго нервнаго напряженія; голова свалилась у него на бокъ, глаза закрылись, и онъ только вяло крутилъ папиросу. — Что же дѣлать! До поры до време- ни,—сказалъ было я :—чего-жъ унывать? Хотя что-нибудь... При этихъ словахъ Караваева какъ будто что-то вдругъ передернуло всего: глаза у него опять нервно оживились,. самъ онъ выпрямился. — Хорошо... Я тебѣ, пожалуй, теперь, такъ и быть, разскажу,—началъ онъ.— Былъ у меня въ жизни одинъ періодъ... очень для меня важный... И не такъ это давно... Бился я тогда ужасно... была уже жена, дѣти пошли... И вотъ нача- лась у меня эта битва за „хоть что-ни- будь“ ... И все это, конечно, во имя идеа- л а“ ,—ну, однимъ словомъ, вѣруя и на- дѣясъ, что вотъ, молъ, до поры до вре- мени, не нынче-завтра... А вѣрнть было чему, братъ, самъ знаешь... Потому, бы- ли люди—не намъ чета, были идеи, но не... какъ бы тебѣ сказать? не біологи- ческія только... Было, братъ, было, вѣдь, все это?.. Не были отъ Бога одѣлены и забыты?.. Кому другому, а ужъ намъ-то пожаловаться грѣхъ, что Богомъ были обижены... Такъ ли?.. Ну, да это оста- вимъ... Такъ вотъ, во имя памяти-то о б ъ . этихъ людяхъ, все терпѣлось, все можно было „переждать“... Вдругъ, самъ не знаю отчего, все то, что прежде перено- силось такъ легко, всѣ тѣ ужасы и мер- зости, съ которыми приходилось считать- ся, но, которые, такъ сказать, стушевы- вались, покрывались какъ бы дымкой, — вдругъ теперь все это сдѣлалось невы- носимо, жутко, все оголилось, все заме- талось въ глаза во всей своей вопіющеи мерзости... И ужъ прикрыть было не- чѣмъ!.. И все это оголялось не передъ тобой только однимъ, а предъ женой и