b000002167

ГОСПОДА КАРАВАЕВЬІ. 251 чаго безпредметнаго недовольства. И мой добрый другъ блѣднѣлъ все болыпе и болыие, несмотря на то, что послѣ каж- даго робера онъ подходилъ къ столу съ закуской и нервно выпивалъ залномъ по двѣ рюмки. — Не люблю я этой игры, — сказала Караваева:—-она' какъ будто нарочно со- чинена для наніего времени,— не столько азартная, сколько задирающая и обидная. Нельзя представить ниодного положенія, при которомъ самые даже искусные парт- неры не могли бы найти случая быть не- довольными и обидѣть одинъ другого... И между тѣмъ, какъ нарочно, всѣ имен- но эту игру любятъ... Всѣ и безъ того такіе нервные... — И часто у васъ играютъ такъ? — Да почти каждый день... Лѣтомъ меныпе,—жарко... А зимой—выйдутъ гу- лять послѣ обѣда и ищутъ, нѣтъ ли гдѣ огоньковъ... — Но, вѣдь, это не весело? — Да, скучно... Пойдемте къ окну... Здѣсь душно, сказала она, выпрямляясь и вздохнувъ полной грудью. Мы перешли. Она распахнула силь- ііы м ъ ударомъ раму, облокотилась обѣ- ими руками на подоконникъ и упорно стала смотрѣть въ тьму влажной, послѣ дождя, ночя. Я сидѣлъ сбоку отъ нея и смотрѣлъ на ея блѣдный, красивый про- филь, неподвижно застывшій въ одномъ положеніи; только полураскрытыя губы жадно, но почти незамѣтно, втягивали въ себя пахучій, пропитанный запахомъ тра- вы и липы, воздухъ. Мнѣ невольно при- помнилось, какъ лѣтъ десять назадъ, я встрѣчалъ въ Петербургѣ, на Пескахъ, молоденькую, бойкую дѣвушку, въ пояр- ковой шапочкѣ на волнистыхъ черныхъ кудряхъ, СО СВЯЗКОЙ КІІИГЪ иодъ мышкой, идущую бойкой мужской походкой. Была ли это она, я не знаю, но я часто лю- билъ останавливаться при встрѣчѣ съ нею и долго внимательно провожалъ гла- зами, между тѣмъ, какъ душа моя пере- полнялась такой чистой любовыо къ ней, такимъ захватывающимъ, хорошимъ чув- ствомъ... И вотъ все это теперь вдругъ пробудилось во мнѣ, и у меня болѣзненно сжалось сердце. „Зачѣмъ она такъ груст- на?“—думалъ я, не спуская глазъ съ это- го блѣднаго профиля. ІІе знаю, чувствовала ли она этотъ мой взглядъ, или нѣтъ, толь- ісо она, не оборачиваясь, спросила меня: — Вы.читали за послѣднее время га- зеты? — Да, читалъ. — Не правда ли, замѣтили, какъ много самоубійствъ? — Да... — И все какія разнообразныя, стран- ныя... Вотъ, напримѣръ, помннте, поло- вой въ трактирѣ повѣсился и даже за- писку оставилъ, что не виднтъ . смысла въ своей жизни... Можетъ быть, отто- го, что ему не удалось сдѣлаться буфет- чикомъ?.. Или вотъ еще одинъ лабазникъ; призвалъ священника, отслужилъ моле- бенъ, а потомъ пошелъ въ сарай и тоже повѣсился—„вслѣдствіе разстройства де- нежныхъ дѣлъ“ ... А потомъ эта дѣвуш- ка-акушерка... Потомъ этотъ юноша- студентъ. „Умираю,—пишетъ,—а могъ бы писать не дурные стишки!“ Но она не договорила и смолкла какъ- то разомъ, все еще не оборачиваясь, не измѣняя положенія. — Вы знаете какіе-нибудь случаи са- моубійствъ?—спросила она, въ смущеніи опуская внизъ глаза. — Знаю. — Разскажите... — Что это вамъ пришла въ голову та- кая страшная тема для разговоровъ? — Т акъ ... Въ этихъ случаяхъ, знаете, всегда такая глубина содержанія... Они такъ много даютъ пищи для мысли... — И для воображенія? — Да, и для воображенія... Они не даютъ заснуть мозгу, душѣ... — Страшное средство для пробужде- нія!.. Она чуть замѣтно пожала плечомъ и ничего не сказала на это, только приба- вила: „ну, разскажите же“ . Я разсказалъ ей два-три случая. Она слушала молча, съ напряженнымъ внима- ніемъ, не прерывая меня, опустивъ глаза на подоконникъ и играя пальцами съ окур- комъ папнросы. — Да, это очень знаменательный слу- чай,—сказала она, когда я кончилъ. Бла- годарю васъ ... Только, зиаете, не раз- сказывайте мужу... Вообще, объ этомъ не говорите. — ГІочему? — Онъ очень нервенъ и раздражите- ленъ, въ особенности послѣ этойпрокля- той игры. — Напротивъ, вамъ не нужно бы мнѣ разсказывать... Вы—женщина... — Напрасно... Мы должны знать это... Мы—матери,—проговорила она озабочен- но-серьезнымъ тономъ.