b000002167

:2 5 0 ГОСПОДА КАРАВАЕВЫ. замѣчалось той чисто-материнской ровно- сти, увѣренности въ себѣ и самооблада- нія, какія мы привыкли видѣть въ такъ-на- зываемыхъ „устойныхъ“ типахъ матерей. Мы сѣли съ ней на диванъ въ гости- ной, при полусвѣтѣ лампы, и, подъ до- носившійся къ намъ говоръ все болѣе и болѣе оживлявшихся игроковъ, принялись за разговоръ. Говорили объ искусствѣ, литературѣ, даженаукѣ; говорили о мѣст- ныхъ новостяхъ и людяхъ. — Кто ваши гости? — спросилъ я .— Познакомьте. — Извольте,—отвѣчала Караваева съ легкой улыбкой;—тутъ есть дворяне, ко- торые превратились въ прокуроровъ, ме- диковъ, адвокатовъ, а другіе понемногу превращаются въ дворянъ: вонъ видите, зтотъ высокій, представительный и изящ- ный, съ цвѣточкомъ въ петлицѣ, здѣшній мировой судья. Онъ сынъ просвирни; прежде онъ былъ судебный слѣдователь, но почему-то вышелъ, купилъ здѣсь не- болыное имѣніе сначала, потомъ сталъ торговать лѣсомъ... Вотъ этотъ, носъ крючкомъ, худенькій, черноватый, это—- врачъ, прекрасный человѣкъ, остроумный, образованный, но чудакъ, пьетъ запоемъ и тогда бѣгаетъ по улицамъ въ одномъ нижнемъ бѣльѣ. Говоритъ—органическій порокъ. Онъ сынъ дьячка. Рядомъ съ мужемъ— смотритель училища. Ну, это— труженикъ... Этотъ—лѣсничій, сынъ мѣ- щанина... Тамъ нотаріусъ— сынъ бѣднаго чиновника. Теперь у него, впрочемъ, хо- рошая лѣсная дача... Это его жена—быв- шая барышня, единственная умѣющая здѣсь говорить по-французски, а такъ какъ ее здѣсь никто не понимаетъ, то она постоянно такъ и сыплетъ француз- скими фразами... ЬІо вретъ она или го- воритъ правильно, право, никто не зна- етъ . Изъ настоящихъ дворянъ здѣсь толь- ко и есть, что вотъ этотъ, весь заросшій мохомъ, старичокъ (отъ него нестерпимо пахнетъ не то потомъ, не то конюшней и табакомъ), сутяга и кляузникъ ужас- ный,—и вотъ эта старушка въ очкахъ, замѣчательная тѣмъ, что ниодна пулька не обходится въ городѣ бесъ нея и что она въ состояніи, несмотря на свою ста- рость, просиживать напролетъ за карта- ми по три ночи... Вотъ и всѣ ... А тамъ полиція (мы съ ней незнаемся), уѣздный предводитель, который, впрочемъ, толь- ко наѣзжаетъ... А тамъ купцы, лабазни- ки, мѣщане... Съ ними мы, конечно, зна- емся только по дѣламъ. Все это Караваева передала мнѣ съ т о ііо м ъ той легкой насмѣшки, въ которой всегда есть примѣсь глубокой внутренней грусти. Мы помолчали и стали прислушивать- ся ісъ игрокамъ, невольно всматриваясь въ выраженіе ихъ лицъ. Меня поразила здѣсь одна маленькая странность. Быва- ло, въ давнія времена, мнѣ приходилось также смотрѣть по цѣлымъ вечерамъ за игрой у номѣщиковъ и купцовъ. И какая разница! Смотришь на нихъ и только улыбаешься: такіе они всѣ румяные, добро- душные,—лица у всѣхъ дѣтсіси - самодо- вольныя, наивно животныя; при каждомъ ходѣ подпускали они нехитрыя остроты, въ вульгарномъ вкусѣ: „а вотъ мы его по усамъ“ и т. д. И только ужъ какія- нибудь исключительныя особы, въ печо- ринскомъ жанрѣ, придавали своей игрѣ нѣсколько демоническій характеръ. Те- перь совсѣмъ другое дѣло. За исключе- ніемъ развѣ только старушки и старич- ка-сутяги, я видѣлъ предъ собой боль- шею частію умныя, выразителыіыя физіо- номіи, съ той печатыо интеллигентности, которая говоритъ о чемъ-то высокомъ, благородно-человѣчномъ—если не пережи- томъ, то въ глубинѣ души перечувство- ванномъ когда-то даже тѣми, которые были менѣе всего къ этому склоины. Я видѣлъ, какъ съ каждой игрой эти выра- зительныя физіономіи становились все на- пряженнѣе, блѣднѣли, какъ будто вытя- гивались; у многихъ глаза то и дѣло за- горались тайнымъ огнемъ раздраженія и недовольства, даже при удачѣ; миѣ ка- залось, я чувствовалъ, какъ дрожали ихъ холодные пальцы, держа карты, и сухія губы, когда они, вмѣсто дубовато-добро- душныхъ остротъ стараго времени, язви- тельно приговаривали что-нибудь „по щед- рински". Я видѣлъ, какъ послѣ каждаго робера, всегда и обязательно недоволь- ные другъ другомъ, партнеры съ трескомъ отодвигали стулья, всісакивали и, отвора- чиваясь одинъ отъ другого, пожимая пле- чами, выговаривали сквозь зубы: „что вы хотите, если человѣісу Богъ дастъ фар- шированную голову?...“— „ІІе думаю, что- бы голова съ органчикомъ имѣла какое- нибудь особое преимущество!“ — несется въ отвѣтъ такой же полусдержанный ше- потъ. И у обоихъ трясутся губы,—и въ этомъ вы замѣчаете вовсе не страстный трепетъ игрока, всецѣло поглощеннаго интересами выигрыша или искусства игры, а проявленіе какого-то глубоісаго и жгу-