b000002167

М О И В И Д Ѣ Н І Я . 2 4 3 и печально мнѣ смотрѣть на нее и мнѣ хотѣлось плакать. — „Скажите,—кричалъ онъ, задыха- ясь какъ чахоточный,— кто далъ вамъ право утверждать, что эти гекатомбы не- избѣжны, необходимы для того, чтобы на этой кучѣ труповъ вознести одного удач- ника, который озаритъ міръ великою иде- ей?.. Но я васъ спрашиваю: искупитъ ли- величіе самой величайшей идеи погибель только одной человѣческой личности?.. Го- ворите, отвѣчайте!.. Да что—идеи!.. Если бы идеи еще!.. Ради формъ, условныхъ формъ, ради фикдій, ради научнаго хла- ма вы приносите и требуете эти человѣ- ческія гекатомбы..." А потомъ онъ, обли- ваясь холоднымъ потомъ, упалъ на по- душку, замолчалъ и долго едва-едва ды- шалъ. Мы думали, что онъ ужъ умеръ. А потомъ онъ протянулъ тебѣ руку: „Братъ, прости... Я знаю, что ты-то ужъ не ви- нов.атъ въ этой трагикомедіи... Ты, конеч- но, не этого хотѣлъ, да все одно это вы- шло... Великая истина, почаще ты ее вспоминай: „не вливайте вино новое въ мѣхи старые“ . ІІотомъ онъ опять за- молкъ. Положила я ему руку на лобъ, а онъ у него какъ кусокъ льда—мокрый и холодный. А руками онъ едва могъ натя- нуть на себя жиденькій пледъ нашъ. „Вотъ мнѣ ужъ умиратьпора,— опять говоритъ,— прости меня, Ваня... Ты... что про тебя говорить! Ты святой... Я не хочу даже сравнивать себя... А в с еж е ты меня про- сти, что я ... не смогъ... даже десятой доли изъ того, о чемъ мечталъ ранѣе... да... Вотъ видишь, и за это умираю „прелюбодѣемъ мыслиа , поденщикомъ, хо- зяйскимъ батракомъ, безполезнымъ, даже вреднымъ для своихъ братьевъ, потому что ничѣмъ не послужилъ имъ, ни одною строкой прямо для нихъ, а послужилъ сытой, торжествующей, наглой и жаднои улидѣ... Да, прелюбодѣемъ мысли!.. Ну, да туда ему и дорога; сваливайте въ яму неудачника!.. А, вѣдь, подумаешь, сколь- ко затрачено силъ, годовъ, сколько пе- ренесено тобой и близкими несчастій, го- ря, сколько труда, волненій, злобы, скре- жета зубовъ, катаровъ, нервныхъ раз- стройствъ, дѣлыхъ двадцать лѣтъ одно- го только подіотовителънаго ученъя... Къ чему?!“ — Липа... Липа... будетъ! Пощади се- бя и меня, — чуть не плача, прошеп- талъ я. Она какъ-то сразу оборвала, взгляну- ла на меня растерянными и возбужден- ными глазами и вдругъ истерически за- хохотала и зарыдала. Я долго стоялъ около нея, поражен- ный, убитый, потерявшійся, пока она би- лась и металась въ нервномъ припадкѣ. Потомъ она еще долго не могла придти въ себя, долго сидѣла, поджавъ подъ се- бя ноги, какъ ребенокъ, въ углу дивана и смотрѣла на меня широко открытыми, блуждающими глазами. Я отошелъ отъ нея и попрежнему сѣлъ около стола, стараясь не обращать на нее вниманія. Какъ вдругъ, спустя нѣсколь- ко минутъ, она быстро соскользнула съ дивана, неслышно очутилась возлѣ меня и, схвативъ мою голову холодными ру- ками, стала покрывать ее подѣлуями. — Ваня, милый!—напряженно шептала она, задыхаясь,—вѣдь, мы всѣ тебѣ обя- заны, одному... Ты герой нашъ! Ты отецъ нашъ!.. Ты велъ насъ къ свѣту, ты вѣ- рилъ въ него и въ насъ ... Ваня, доро- гой!—шептала она еще напряженнѣе, еще тише,—спаси меня... Спаси... Я погиб- ну... Я теряю смыслъ... въ жизни... Ука- жи мнѣ—гдѣ, что и какъ?.. Ахъ, Ваня, какъ ужасно въ этомъ мірѣ быть не- удачницей!.. А, вѣдь, насъ ... Боже мой! сколько насъ плодится съ каждымъ го- домъ... VIII. Было еще очень раннее утро, когда я вернулся на свою квартиру. Гдѣ я про- плуталъ всю ночь, о чемъ я думалъ,—я ничего не помнилъ. Я былъ словно съ похмѣлья: въ глазахъ стоялъ туманъ, голова кружилась, мысли путались, ноги едва меня держали. А, между тѣмъ, я чувствовалъ, что мнѣ никогда не было такъ легко, какъ теперь, и именно потому легко, что во мнѣ созрѣло какое-то рѣ- шеніе. Но въ чемъ оно состояло — я не могъ дать себѣ яснаго отчета. Тѣмъ не менѣе, вернувшись, я тотчасъ же, съ са- моувѣренностью и сосредоточенностьюче- ловѣка, вполнѣ управляющаго собой, сталъ разбирать свои работы, записки: боль- шинство изъ нихъ рвалъ и бросалъ въ печку, немногія откидывалъ въ сторону, завертывая въ пакетъ. Мать и ‘сестра Катя хотя и нѣсколько удивленно смотрѣ- ли за мною, но не смутились и ничего не сказали, такъ какъ онѣ привыкли вѣрить, что я не сдѣлаю ничего нехорошаго, ни- чего такого, что оставило бы ихъ вдругъ безпомощными въ жестокой житейской 16*