b000002167

2 2 4 С К И Т А Л Е Ц Ъ . доски. Подъ символомъ этого смазного сапога, вотъ здѣсь, въ этой старушкѣ- избѣ, аристократъ-барченокъ, иеренимая неряшливость илебея, смирялъ въ себѣ гордаго, сильнаго человѣка, а нлебей, съ утрированнымъ цинизмомъ "нронося этотъ смазной сапогъ въ гостиную, за- являлъ права безсильнаго. — Капитонъ Артамонычъ! не къ намъ ли, батюшка, пожаловали? Милости про- шу!.. Входите!—крикнула высунувшаяся изъ окна здоровая старуха съ перепач- каннымъ мукой болынимъ мясистымъ но- сомъ, спряталась опять за окно и встрѣ- тила уже вошедшихъ въ сѣняхъ избы, одергивая подолъ платья съ тѣмъ, нѣ- сколько сдержаннымъ, подобострастіемъ, съ которымъ русскій человѣкъ всегда встрѣчаетъ „сильнаго" человѣка, хотя бы онъ въ немъ вовсе не нуждался. Ру- сановъ тотчасъ же узналъ дьячиху, по- чти не измѣнившуюся: высокая, кости- стая, серьезная женщина, что называет- ся съ „крѣпкимъ разсудкомъ", а потому грубоватая и плутоватая, какъ всѣ лю- ди „деревенскаго здраваго смысла". — Вотъ какъ, и ваше высокоблагоро- діе, черезъ кои-то вѣки, задумали насъ навѣстить,—сказала старуха, не, выказы- вая особаго изумленія при видѣ Русанова, но плотно поджимая губы, съ тонкой улыбкой „человѣка здраваго смысла", ко- торый привыкъ считаться съ жизныо и смотрѣть ей прямо въ глаза—Какъ васъ, батюшка, Господь милуетъ? -- ЬІичего, благодарю васъ, — расте- рянно отвѣчалъ Русановъ.—Какъ выпо- живаете? — Что мнѣ теперь? Теперь мнѣ Бога гнѣвить нечего... Вдовствуемъ мы вотъ здѣсь вдвоемъ съ дочкой, съ Груней... вдовствуемъ... Присядьте... *Она скоро придетъ... А мы вотъ пока, честь-честыо, чайку попьемъ... И старуха вышла, захвативъ ведро. Русановъ оглядѣлъ старую избу, те- перь пустую, почти безмолвную, а когда- то полную кипятившейся, боровшейся за существованіе, рвавшейся на свѣтъ, на свободу жизни. И только цѣлый рядъ старыхъ, полувыцвѣтшихъ фотографиче- скихъ карточекъ, бросившихся въ глаза Русанову со стѣны, напоминали о томъ, сколько жизненныхъ силъ вышло на про- сторъ изъ этой избы деревенскаго дьяч- ка. Онъ подошелъ къ портретамъ и цѣ- лый рядъ знакомыхъ и забытыхъ обра- зовъ прошелъ въ его воспоминаніи: тутъ были военные и статскіе мундиры, рясы и купеческія поддевки, лица— суровыя и сухія, добрыя и симпатичныя, наглыя и тупыя, скорбныя и грустныя. А вотъ и родоначальникъ всей этой массы выпу- щенныхъ йзъ этой избы жизней: малень- кій, лысый съ жидкими косичками, съ добрымъ, но съ печатью вѣчнаго смирен- наго „послушанія“ лицомъ, старичокъ- дьячокъ Петръ Прихолмскій. Сбоку его— полустертая, старая карточка молодой бѣлокурсй, шестнадцатилѣтней дѣвушки, словно застывшей съ выраженіемъ добра- го, наивнаго изумленія на лицѣ. А тутъ вдругъ, въ сторонкѣ отъ нея, какъ то спрятавшись за картиной Побѣдоносца, Георгія, поражающаго змѣя, совсѣмъ выцвѣтшій, въ смѣшной самодѣлыюй рам- кѣ и золотого бордюра, портретъ краси- ваго, темнокудраго юноши, съ тонкими, породистыми, аристократическими черта- ми лица, и подъ нимъ, приколотая бу- лавкой, засиженная мухами, визитная карточка, Богъ вѣсть зачѣмъ-то и кѣмъ- то сохраненная. Русановъ узналъ пор- третъ и карточку, вспыхнулъ и въ ра- стерянномъ смущеніи отвернулся отъ стѣны. — А мы вотъ здѣсь вдовствуемъ вдво- емъ съ дочкой, съ Грушенькой,—повто- рила, входя, старуха. — Потихоньку да. помаленечку живемъ. — А какъ ваши сынки: устронлись, довольны?—спросилъ Русановъ, торопясь подавить въ себѣ внутреннее волненіе. — Что имъ не быть, батюшка, доволь- ными? Попрежнему то половина изъ нихъ на колокольняхъ бы звонила, да по яйцы по деревнямъ долгія-то полы тре- пала... А теперь, поди-ка, какія изъ нихъ тузы есть,—отвѣчала грубоватая дьячиха, приготовляя самоваръ.—Вонъ гляньте-ка на стѣну-то, кого-кого нѣтъі Ежели посчитать сыновей, да дядьевъ,— тутъ тебѣ и профессора, и благочииные* и анженеры, и такъ какія-то безпри- зорные, художники да адвокаты... Мы, вѣдь, большое сѣмя со старикомъ-то за- пустили! Кто въ Кіевѣ, кто въ Петер- бургѣ, кто въ Москвѣ, кто въ Одессѣ;, кто въ Сибири... Признаться сказать, кабы не Груня, я бы и адресовъ-то по- ловины не знала... Мало ли ихъ у ме- ня!—продолжала говорить старуха, то- ропливо и привычно, то насыпая угли въ самоваръ, то щепля лучину, то перети- рая посуду, но не теряя, попрежнемуу собственнаго достоинства. — Всѣмъ бы