b000002167

КОНЕДЪ РУСАНОВА. 2 2 3 ми.—Изъ нихъ есть иодвижники... Да!.. Подвижники... Имъ всего (ихъ два това- рища) по дваддати пяти л ѣ т ъ ,а они ужъ вериги носили... Отъ всѣхъ удовольствій (это они-то, мужики) отказывались: не знали, что такое водка, табакъ, гулян- ки ... Всю Библію самоучкой отъ доски до доски прочитали... И какіе люди вы- шли!.. Ио нѣтъ, вы, конечно не вѣрите... А я, вѣдь, съ ними — вотъ какъ! Род- ные!.. Да, голову могу имъ на руки от- д ать ... Я вамъ всѣхъ ихъ покажу... жи- выми... вотъ, какъ есть... А какъ они- то будутъ рады, есливы ... да съ ними... тю-человѣчески-то... хоть одно слово... Да, нѣтъ, я знаю, вы теперь все одно не повѣрите,—грустно проговорилъ юно- ш а .—А вотъ ужъ завтра... Русановъ, пожавъ руку Капитошѣ, улыбаясь его дѣтскому восторгу, поднял- ся и чуть не упалъ: сердде его усилен- ыо билось, иоги дрожали; небывалое вол- неніе охватило все его существо. Онъ чувствовалъ самъ, какъ щеки его горѣ- ли и все лицо... сіяло... Шатаясь, онъ добрался до кровати. „Что это такое: свѣтъ? отплата? или ъсе тотъ же „процессъ жизни“? “ . Ио онъ не могъ думать. Объятый смут- нымъ, безсознательнымъ чувствомъ до- вольства и радости, онъ уснулъ крѣп- кимъ спокойнымъ сномъ, какого не зна- валъ уже давно. v І. — Куда же мы, однако, идемъ? Я что- то забылъ уже эту мѣстность,—прогово- рилъ Русановъ, когда раннимъ утромъ поднимались оии на вершину глинистаго, изрытаго промоинами и колеями, холма; въ полуусталой, но пріятной истомѣ, лоджидая своего отставшаго спутника, Русановъ прислонился къ влажному ство- лу одной изъ сосенъ, кучкой сбѣжавших- ся на этой голой вершинѣ, и его обда- ло густымъ смолистымъ запахомъ и цѣ- лымъ дождемъ мелкихъ росинокъ, чуть державшихся на зеленыхъ иглахъ. Руса- новъ закурилъ сигару и съ какимъ-то дѣтскимъ удовольствіемъ долго слѣдилъ з а тонкой струей пахучаго дыма, быстро таявшаго въ свѣжемъ рѣдкомъ воздухѣ. — А идемъ мы вонътуда... Забыли? ска- зал ъ , подходя, Капитоша, запыхавшійся н разрумянившійся отъ ходьбы въ гору. Русановъ обернулся въ сторону, ука- занную Капитошей, и въ томъ мѣстѣ, гдѣ сбѣжавшая съ холма дорога повора- чивала въ бокъ къ рѣчкѣ, онъ увидалъ знакомую бѣлую, жестяную главу малень- кой, выкрашенной желтою охрой церкви бѣднаго, древняго погоста Прихолмскаго. — А! — слабо протянулъ Русановъ, глубоко вздыхая. Онъ что-то хотѣлъ ска- зать, но удержался. — ІІу, что жъ! Поіідемте,—прибавилъ о ііъ , какъ человѣкъ, настолько обреме- ненный ношей, что лишняя прибавка но- вой тяжести для него была бы почти не- чувствительна. Они спустились къ рѣчкѣ, обогнули заросшій орѣшникомъ крутой скатъ овра- га и въ болотистой лощинкѣ, на берегу пруда, увидали съ десятокъ домиковъ и избъ погоста, скучившихся между цер- ковною оградой и кладбищемъ. Все это Русановъ узналъ сразу; все, видимо, стояло неприкосновенно, какъ и пятнадцать лѣтъ назадъ: тѣ же одрях- лѣвшіе домики съ вишневыми садами на задахъ; тотъ же колодезь посрединѣ ули- цы съ прогнившей и заплѣсневѣвшею кры- шей; тотъ же батюшкинъ домъ съ огром- нымъ покосившимся крыльцомъ, обвѣшан- нымъ по периламъ сушившимся бѣльемъ и всякою дрянью, и, наконецъ, все таже знакомая болыпая, старая и закопченая, съ непомѣрно высокой и остроконечною крышей изба дьячіса Петра Прихолмска- го. Да, вотъ она, старуха!.. И Русанову припомнилось, какъ много хорошихъ юношескихъ мыслей зароди- лось въ этой избѣ и какъ еще болыпе было высказано хорошихъ словъ. Поче- му-то именно теперь ему припомнилось, какъ когда-то въ этой избѣ шелъ ожив- ленный споръ о сліяніи, о формѣ его. Все это обсуждалось горячо, искренно: одни безусловно стояли за лапоть, дру- гіе предпочитали кувшинный сапогъ, а третьи, и въ томъ числѣ онъ, указывалй на Лассаля, который покорялъ сердца массъ, несмотря на то, что ѣздилъ на митинги въ лайковыхъ перчаткахъ и ка- ретѣ. И обо всемъ этомъ серьезно тол- ковали добрые, хорошіе люди,—говорили вотъ тутъ, гдѣ „настоящій-то“ мужикъ былъ съ ними бокъ-о-бокъ. Все это, мо- жетъ быть, было наивно, но и вспоминая объ этомъ теперь, Русановъ не смѣялся; онъ сурово сдвинулъ брови и глубокія морщины выступили на его лбу; подъ смѣшнымъ символомъ сапога оказалась скрытой тайна пятнадцатилѣтней жизни, а можетъ быть и всей, до гробовой