b000002167

КОНЕЦЪ РУСАНОВА. 215 ства насъ, этихъ „хорошихъ людей“, добрыхъ сочувственниковъ народа, нѣтъ, -—я знаю, вѣрно знаю, — нѣтъ ни одной знакомой деревни, нѣтъ ни одного зна- комаю, близкаго мужика... “ Плетеный тарантасикъ ходко катился по укатанной дорогѣ; ямщикъ посвисты- валъ; солнце косыми лучами ударяло прямо въ щеку Русанова и играло на ней яркимъ румянцемъ; свѣжій вѣтерокъ об- дувалъ его взволнованное лицо и тре- палъ посѣдѣвшія кудри; надъ полями то и дѣло поднимались жаворонки и звон- ко заливались въ вышинѣ; вдали бле- стѣла серебристая лента Оки; высокій берегъ синѣлъ полосой лѣса; поля смѣ- нялись оврагами и ложбинами, заросшими березовыми рощами, обдававшими влаж- ностью и пахучимъ смолистымъ арома- томъ лопающихся и едва зеленѣющихъ почекъ. — Экое утречко Господь далъ, бра- тецъ мой! — не утерпѣлъ сказать даже ямщикъ. — Лошади—и тѣ чуютъ... Да- ромъ что животина... Вишь, какъ бойко березнячкомъ-то бѣгутъ! Какъ хвостомъ машутъ, какъ уши поставятъ, — я ужъ вижу, что веселится животинка... Но Русановъ ничего не чувствовалъ, ничего не видалъ изъ того, что даже ло- шади видѣли и чувствовали. Ему было стыдно, совѣстно, больно все это видѣть и чувствовать. Въ его головѣ упорно жила и жгла мозгъ одна и та же про- стая, страшная въ своей элементарности мысль. „Да и въ самомъ дѣлѣ, — продолжалъ онъ безжалостно терзать себя, искупая хоть этимъ невозможность оправдаться,— въ самомъ дѣлѣ, любилъ ли я кого-ни- будь изъ моей деревни, какую-нибудь одну индивидуальную личность,—не „по- литической“ или „экономической“ любовыо только, не любовыо „гуманнаго барина“, а простой, самой простой христіанской любовью, которая прежде всего любитъ не человѣка вообще, не націю, не раба, а личность, — живую личность, чья бы она ни была, со всѣми ея скорбями и радостями, недугами и достоинствами, и непрестанно, неуклонно стоитъ на стражѣ этихъ скорбей, какъ бы мелки и ничтож- ны онѣ ни были въ общемъ смыслѣ?“ Ему, прежде всего, какъ отрадный лучъ, мелькнулъ образъ сапожника Сте- пана Тимоѳеевича Королева, въ хибаркѣ котораго онъ прожилъ цѣлый годъ, дѣля съ нимъ радости, напасти и горе. Но, во-первыхъ, это было уже послѣ всею, на концѣ, такъ сказать, всею стараго поведенія , а притомъ, вѣдь, онъ и от- туда, изъ этой хибарки сапожника, все же бѣжалъ. Потомъ припомнился ему одинъ мужикъ {одинъ, а какой — онъ давно забылъ), приславшій ему въ Москву письмо и про- сившій его, какъ „добраго барина“, при- нять участіе въ его горѣ: третій годъ, какъ страдалъ у него сынокъ-юноша ка- менной болѣзнью, истерзалъ сердце и себѣ, и всей семьѣ. „Говорятъ,—писалъ мужичокъ — слухи до насъ дошли, что въ Москвѣ пользуютъ отъ этихъ болѣз- ней, только мы въ своей темнотѣ и не- мощи не знаемъ, какъ и черезъ кого къ этому дѣлу приступиться. Богъ васъ не оставитъ своей милостыо, доброжелатель нашъ, буде вы горю нашему приклоните вниманіе“ . И Русановъ помнилъ, что онъ раза два съ этимъ письмомъ ходилъ къ Модесту Кремлеву, но Модестъ Кремлевъ его не принялъ „по принципу“; Руса- новъ обидѣлся на Кремлева за непріемъ и очень долго волновался по поводу странныхъ отношеній между „хорошими людьми“, а потомъ письмо, вмѣстѣ съ адресомъ затерялъ, а справиться не зналъ какъ, а потомъ совсѣмъ забылъ. Припомнилось и еще нѣчто подобное, и еще, и еще... и все кончалось такимъ же манеромъ: то ему, Русанову, нельзя было сходить къ одной нужной личности, потому что „что же можетъ быть между ними общаго“? То, обратившись за по- мощью къ одному литератору-народнику, которып могъ похлопотать у знакомаго ему адвоката, онъ услыхалъ въ отвѣтъ изумленный вопросъ: „Помилуйте! Чтобы я чѣмъ-нибудь обязался этому либераль- ному пройдохѣ?!“ Да, все въ томъ же родѣ. А между тѣмъ мальчикъ-страда- лецъ, вѣроятно, продолжалъ, попреж- нему, испытывать муки и терзать сердце отца и близкихъ, а отецъ забывалъ о доб- ромъ баринѣ и вотъ, можетъ быть, въ самомъ преданномъ ему сердцѣ, въ самой честной головѣ шевелилось сомнѣніе и мысль: „А, вѣдь, должно про всѣхъ про нихъ, про баръ-то, правду говорятъ это... Зря болтать не станутъ“ . И чудилось Русанову, что онъ слы- шитъ стоны малютки и эти рѣчи его отца, и болѣзненно сжалась его грудь. Припомнилось ему и еще, еще... Такъ терзалъ свою совѣсть, подъ гне- томъ жйтейскихъ неудачъ, этотъ уже