b000002167

КОНЕДЪ РУСАНОВА. 211 первыя строки письма, онъ уже раздра- женно бросилъ его на столъ и съ тѣхъ поръ о немъ не вспомипалъ. Теперь онъ, какъ человѣкъ, „покончившій со всѣмъ (такъ ему казалось), со всѣмъ прежнимъ“, могъ, какъ думалъ онъ, дрочесть письмо хладнокровно и внимательно. Вотъ что яисалъ ему старый пріятелъ, съ которымъ «нъ нѣкогда началъ было оживленную •переписку. „Что же это ты смолкъ, старый дру- жище? Живъ ты или, можетъ быть, сми- 2 >енно покоишься на Ваганьковскомъ, какъ многіе изъ нашихъ, о смерти которыхъ всегда какъ-то нашъ братъ узнаетъ не раньше, какъ спустя годъ или два, и то •случайно? Впрочемъ, ты, можетъ быть, «бидѣлся, что я въ отвѣтъ на твои письма подтрунилъ надъ твоей проповѣдью сми- рен ія и даже подосадовалъ на тебя за измѣну своимъ? Напрасно. Я очень былъ радъ твоимъ письмамъ. Среди нашей уѣзд- ной скуки, съ безконечнымъ винтомъ и другими безобразіями, они доставляли мнѣ, признаюсь, истинное удовольствіе. Аэтотъ , „учительный" тонъ и потомъ несомнѣнный, дружиіце, талантъ, съ которымъ ты опи- сываешь разныя сценки изъ жизни нашихъ, право, отъ души меня забавляли! А что бы тебѣ, въ самомъ дѣлѣ, въ литературу пуститься?Можетъ быть, и объ насъ бы сло- вечко замолвилъ... Пора намъ, въ самомъ дѣлѣ, и самихъ себя вспомнить! ІІиши ясе! Ну, а насчетъ смиренія, извини, другъ мой. Это еще мы посмотримъ... Гордости въ тебѣ нѣтъ, благородной обиды ты не чувствуешь! Это была всегдашняя твоя слабость, вирочехмъ... Да, еще посмотримъ... Скажу тебѣ откровенно: вотъ я теперь за- ннмаю, другъ, казенное мѣсто, спокойное, безгрѣшное, не требующее напряженія ни ума, ни совѣсти (по акцизному вѣдомству), играю въ винтъ по вечерамъ, а болыие силсу въ халатѣ дома, почитываю газетки п, признаюсь, съ величайшимъ удоволь- •ствіемъ слѣжу, какіе это выкрутасы вы- .дѣлываетъ та телѣга, которую ты возвы- шенно называешь „процессомъ жизни“ ! Посмотримъ, далеко-ли ускачетъ!... Твой Страховъ". Русановъ съ напряженнымъ вниманіемъ дочиталъ письмо и ему стало смѣшно, грустно и больно. „Что это: смерть, ко- торая силится улыбнуться своими КОСТІІ- стыми челюстями?“—подумалъ онъ, и ему лредставился кабинетъ его пріятеля, ди- ванъ и на немъ, поджавъ ноги, въ халатѣ, «безобразный, ехидно улыбающійсяскелетъ, съ голымъ желтымъ черепомъ. Русановъ невольно взглянулъ въ уголъ каюты, и оттуда тоже смотрѣли, казалось, одни глу- бокія впадины, вмѣсто глазъ. Онъ раздра- женно засунулъ письмо въ портъ-папье и, не обертываясь, надвинувъ плотнѣе на голову шляпу, быстро вышелъ на палубу. Палубная сѣрая публика тоже спала, валяясь кое-какъ по лавкамъ и полу. ГІа него никто не обратилъ вниманія. Даже прислуга пароходная—и та спала, при- корнувъ кое-какъ около машинной трубы. Только бодрствовалъ рулевой, изрѣдка поворачивая рычагъ, да лоцманъ время отъ времеии монотонно выкрикивалъ „пять! шесть! пять! шесть!“. ІІа палубѣ было холодно и сыровато. Свѣжій, влажный вѣтеръ порывисто обду- валъ ее,нанося мелкую водяную пыль отъ колесъ. Темная, съ той особой прозрач- ностью, которая свойственна весеннему воздуху, тихая ночь висѣла надъ Окой. Рѣдісія, мелкія звѣздочки мелькали кое-гдѣ въ безграничной темной дали. Сплошной, однообразной пеленой окутывалъ мракъ всю окрестность и только на краю гори- зонта, сзади парохода, чуть брежжила тонкая полоска догоравшей зари. Полная, беззвучная тишина царила кругомъ—и на водѣ, на отлогихъ берегахъ, и на самомъ пароходѣ, который шелъ, мѣрно разсѣкая воду, какъ заколдованный; даже монотон- ные, шипящіе звуки отъ колесъ, кипятив- шихъ волны, и размѣренные крики лоцмана не нарушали общей гармонической тишины. Русановъ, облокотившись на бортъ, не- подвижно и упорно смотрѣлъ на темныя волны, съ изумительнымъ однообразіемъ поглощавшія одна другую и несшіяся ему навстрѣчу. Онъ чувствовалъ, какъ это царство соннаго, однообразно- механиче- скаго движенія захватывало и его своими умиряющими чарами: исчезла порывиетая раздражительность, сердце билось въ тактъ съ прибоемъ волнъ о носъ парохода. „Догорѣла!“ подумалъ онъ, когда ис- чезъ съ горизонта послѣднін отблескъ потухшей зари, и ему стало грустно, и въ его воспоминаніи понеслись легкія, ме- ланхолическія тѣни знакомыхъ образовъ: вотъ юный Конрадъ мелькнулъ съ сво- ими черными, задумчивыми глазами и ки- валъ ему головой; за нимъ Аполлонъ, мрачный, желтый, съ своей иронически- грустной и скорбной улыбісой; Анна, вся окутанная въ бѣлое покрывало, теперь величаво-спокойная, съ тріумфомъ побѣ- ды въ болыиихъ черныхъ глазахъ, съ 14*