b000002167

маленькой дѣвочкой съ черными кудрями, сидѣвшей на рукахъ матери и прильнув- шей къ ея плечу... А вотъ худенькое, все прозрачное, сухое существо, съ жид- кими, подрѣзанными волосами, въ бѣломъ кружевномъ чепчикѣ, съ сурово-серьез- нымъ и какъ будто сердитымъ выраже- ніемъ на исхудаломъ, истомленномъ ли- цѣ ... „Хорошо! Хорошо!.. Пе извнняй- тесь... Я васъ понимаю... Благодарю в асъ “ , шепчетъ она, не открывая блѣд- ныхъ, безкровныхъ губъ. Это—Клеопат- ра. Онъ именно такою видѣлъ ее нака- нунѣ ея смерти, въ сыроватомъ, гряз- ненькомъ номеркѣ „Карса“, на желѣзной кровати, скорчившеюся, какъ больной ре- бенокъ, подъ несообразно-толстымъ бай- ковымъ „номернымъ“ одѣяломъ. Еще рань- ше она ему какъ-то говорила: „Отчего это такъ хочется умереть тамъ, гдѣ ро- дилась? А у меня такая была славная, теплая, болыпая, сухая дѣтская, съ тя- желыми драпри на окнахъ (этихъ .про- тивныхъ колесъ не было слышно вовсе и вотъ этого ужаснаго лязганья подъ ихъ ударами желѣзной рѣшетки надъ водо- отводной трубой!). Я помню, мнѣ очень нравилась большая изразцовая, съ лѣп- ными украшеніями, печь и каминъ... И надъ нимъ всегда стояли двѣ вазы съ свѣжими цвѣтами. Это каждое утро мнѣ мама ставила... Потомъ у меня была бон- на швейцарка, маленькая, но съ такимъ болынимъ, горбатымъ носомъ, ходившая всегда въ короткой юбкѣ, изъ-подъ ко- торой виднѣлись синіе чулки... И такая была веселая и болтливая старуха!.. Бы- вало, она каждый вечеръ, уперевъ руки въ бокъ, скакала со мной по цѣлымъ ча- самъ, а папа и мама смотрѣли н ан а съ ... Мнѣ такъ напоминали ее нѣкоторые фла- мандскіе жанры ..." Но, однако, Клеопат- ра, умирая, была сурова. Она только сказала: „Потрудитесь передать мнѣ мой ридикюль и флаконъ... Благодарю васъ !“ А у самой губы были блѣдны и дрожали. Потомъ онъ помнитъ, какъ его поразило ея худое, все высохшее тѣльце, безъ мышцъ, безъ крови, съ плоскою, какъ доска, грудыо, съ желтымъ, сморщеннымъ старческимъ лицомъ, когда толстый, жир- ный Катай, схвативъ ея тѣло въ охап- ку, сунулъ въгробъ . „Полвѣка прожила барыня, а посмотрѣть не на что!* ска- залъ онъ съ замѣтнымъ досадливымъ со- жалѣніемъ къ такому вопіющему вопло- щенію человѣческаго безсилія. Потомъ онъ помнитъ, какъ „жиличку“ въ т ож е утро поспѣшно „стащилик на дроги, какъ тот- часъ же Катай принялся выкуривать уксу- сомъ изъ сыроватаго номерка даже са- мый воздухъ, которымъ нѣкогда это су- щество дышало, торопясь замести всякій слѣдъ его. ІІотомъ двѣ заморенныя кля- чи „поволокли“ это миніатюрное тѣльце на расшатавшихся дрогахъ по грязнымъ улицамъ Москвы, почти одинокое... А ко- гда любопытные спрашивали возницу о- скромной покойницѣ, о ііъ лаконично от- вѣчалъ: „Жиличка! жиличка изъ номе- ровъ!“ Потомъ Русановъ долго стоялъ около ея свѣжей могилы, увязая по ко- лѣни въ мокрой отъ весекней распутицы глинѣ. Холодиоватый вѣтеръ раздражи- тельно трепалъ его волосы, мелкій дождь щекоталъ лицо, забирался подъ галстукъ. По небу быстро неслись, какъ дымъ, ра- зорванныя облака, сквозь которыя ино- гда, на мгновеніе, проскальзывалъ сол- нечный лучъ. Дождь мелкой пылью кру- тился около него, застилалъ все вокругъ туманной пеленой.Русановъ слѣдилъ, какъ свѣжій холмикъ на могилѣ расползался, таялъ, проваливался на его глазахъ. Еще нѣсколько часовъ—и отъ него не оста- нется слѣда. Русановъ пошатнулся, жгу- чія рыданія душили его, и онъ помнитъ, что чуть не упалъ въ эту липкую глину на колѣни, предъ прахомъ этой жертвы суроваго процесса жизни. „Могилы, могилы!11—шепталъ Русановъ и смотрѣлъ въ безграничную даль полу- прозрачныхъ сумерекъ весенней ночн, гдѣ только изрѣдка сверкали отдаленные огонь- ки сторожевыхъ теплинъ. И ему каза- лось, что пароходъ торопливо уносилъ его въ безграничный мракъ вѣчнаго по- коя и забвенія. „Вѣдь и тамъ, куда я ѣду, для меня тоже только однѣ могилы... тамъ, на этой моей родинѣ... Это вотъ уже они, мои родные луга. ГІройдетъ еще два ча- са, и я буду „тамъ, гдѣ ярожденъ“ . Но къ кому я постучусь тамъ, въ родной деревнѣ? Кто приметъ меня, кто пуститъ только на одинъ ночлегъ? Съ кѣмъ оста- лась у меня тамъ хотя какая-нибудь связь? Знаю ли я хоть чье - нибудь имя? А мое? 0 , оно, вѣроятно, давно уже стерлось тамъ, какъ гербъ на истертой полушкѣ... Десять лѣтъ! Ужъ если де- сять лѣтъ назадъ, — думалъ Русановъ, между тѣмъ какъ дрожь пробѣгала по^ его кожѣ при воспоминаніи о холодномъ могильномъ „одиночествѣ“ , которое испы- талъ нѣкогда онъ, „заподозрѣнный ба-