b000002167

ИЗРАИЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ. 1 6 5 лова съ широкой лысиной, около которой торчкомъ стояли жидкіе, всклокоченные волосы; осунувшееся лицо, на которомъ рѣзко выступали только блуждающіе и лихорадочные каріе глаза, да торчащіе толстые жгуты усовъ; коренастое, корот- кое туловище и тонкія, худыя, словно ребячьи, руки и ноги—все это какъ буд- то поразило Русанова. Никогда еще об- разъ сапожника такъ рѣзко не очерчи- вался во всей его оригинальной несораз- мѣрности, какъ теперь. — Что же ты это, Степанъ Тимоѳеичъ, не спишь?—спросилъ онъ его. — Жутко мнѣ что-то, Серега... Ты бы со мной поговорилъ, — сказалъ онъ, садясь на лавку.—Вотъ мы съ тобой на- счетъ истинной кончины говориливчера... — ІІу, вотъ объ чемъ опять взду- малъ!.. Ты бы объ этомъ не думалъ... Ты бы о чемъ другомъ... — Нѣтъ, Серега... Ты меня послу- шай... Съ другимъ бы я не сталъ гово- рить, пожалуй... А ты ... Я тебя какъ сына полюбилъ... Предъ истиннымъ Бо- гомъ!.. За твою кротость, доброту, бла- городство... ІІослушай меня... Я тоже... Скажу тебѣ не въ похвальбу... Что мнѣ хвалиться? Можетъ, вотъ я скоро по- кончусь... — РІу, оставь ты это... Что праздникъ себѣ портишь такими мыслями! — Это т ак ъ ... А все же... Такъ вотъ я тебѣ хотѣлъ сказать: я, вѣдь, тоже изъ „отмѣченныхъ“ былъ,—проговорилъ Степанъ Тимоѳеичъ внушительнымъ шо- потомъ, возможно понижая голосъ,—да, изъ нихъ. Во мнѣ, братъ, эдакое вся- кое играло въ молодости... Да я только никому не говорю объ этомъ, молчу... Вотъ развѣ въ пьяномъ одерясаніи; иногда, эдакъ, въ головѣ-то и пойдетъ старое колобродить: и зачѣмъ, молъ, это я жизнь свою загубилъ?.. Можетъ, молъ, былъ бы я теперь какой-нибудь архіерей, али бы (грѣхъ вымолвить!) какой-нибудь Арій... И проповѣдывалъ бы я слово, и надъ людьми надъ всѣми властвовалъ бы, и всѣ люди мнѣ покланялись бы, моему приказу, и съ покорностію ницъ лежали бы... II творилъ бы я надо всѣми вели- кій судъ... И возсѣлъ бы я въ злато- тканной одеждѣ! Степанъ Тимоѳеичъ говорилъ все на- пряженнѣе и напряженнѣе, какъ будто желая, чтобы его шопотъ не коснулся ничьего слуха, кромѣ работника. Глаза его сверкали еще лихорадочнѣе, лицо разгорѣлось. И вдругъ онъ пріостано- вился и иотомъ прибавилъ: — Это сапожникъ-то!.. Вотъ очемъ я, мошенникъ, когда-то думалъ!.. Ты слы- шишь, Серега? — Слышу, слышу. — Ты вотъ поди сюда, сядь ко мнѣ поближе, — показалъ онъ ему рукой на мѣсто возлѣ себя. И когда Русановъ присѣлъ рядомъ съ нимъ, объятый неопредѣленнымъ смуще- ніемъ, Степанъ Тимоѳеичъ продолжалъ: — Сядь вотъ... Слушай... Это я тебѣ только говорю... Опять скажу, что я за тобой примѣчаю... Ты тоже изъ отмѣчен- ныхъ... По всему я вижу, ты такъ же думаешь, какъ и я, мошенникъ, когда-то думалъ... Ты ужъ не разъ со мной на- рыбной ловлѣ объ разномъ такомъ, не отъ настоящей жизни, заговаривалъ... Слушай, Серега, и прими во вниманіе сво- ей жизни. Пріостановился Степанъ Тимоѳеичъ, по- молчалъ, упорно смотря предъ собой, какъ будто ужасъ охватывалъ его, и онъ все не рѣшался о чемъ-то говорить. — Вотъ также было, — началъ онъ медленно:—было передъ великимъднемъ... Да, вотъ какъ р азъ ... Слышь ты, Сере- га, вотъ точь въ точь такъ ... Хозяинъ мой умиралъ__А я съ малолѣтства жилъ у него до восемнадцати лѣтъ, потому какъ былъ оброшенъ своимъ родителемъ... Хозяинъ былъ у меня человѣкъ твердый, строгихъ правилъ, держалъ насъ въ по- слушаніи... А было насъ у него, учени- ковъ, когда четверо, когда трое, но всѣ боялись его и не любили. Только я ему прилежалъ, потому, первое дѣло, что ро- дительской ласки, родительскаго наста- вленія и примѣра не видалъ я съ моло- дости; второе дѣло потому, что стро- гость его и твердость была не отъ ха- рактера, а отъ разума... Чтонивечеръ, какъ только пошабашимъ, читалъ онъ божественныякниги Чикъ-Минеи и иныя... Слушали его или нѣтъ—все равно было ему, онъ къ этому не понуждалъ, а чи- талъ себѣ ровно, голосомъ твердымъ и звонкимъ... Прочтетъ, что положено, лен- той заложитъ, помолится и ляжетъ спать. И опять - слушалъ его кто или нѣтъ—не спроситъ... И точно, рѣдко ктои зън асъ его слушалъ... Только я , окаянный мо- шенникъ, ровно тать, упрусь въ него съ полатей глазами и тихо, никому виду не давая, каждое слово ловлю, ровно во- рую, боюсь опустить... Говорилъ ятебѣ:.