b000002167

108 Б А Р С К А Я Д О Ч Ь . знаю, говоритъ, дѣдушка, зачѣмъ жить надо!..“ — Что ты, говорю, матушка! Да вотъ мы и низкій народъ, черный, и-житье наше горькое,—другіе вѣкъ-то какъ ма- ются!—а и то никто такого слова не вы- молвитъ, что у тебя сорвалось!.. Всякъ при своемъ дѣлѣ жизнь проводитъ, въ дѣлѣ и жизнь видитъ: кто хлѣбецъ рас- титъ,кто фрухту, всякіе плоды, кто одѣя- ніемъ промышляетъ... Такъ люди-то другъ отъ друга и питаются, одинъ другому ну- женъ... Вотъ и вся тутъ правота наша: ей мы и живы“ .— „А я, говоритъ, нико- му не нужна... Ііѣтъ у меня никакой пра- воты!“ — И опять вся, что полотно сдѣ- лается.—„Какъ, г.оворю, не нужна? Вотъ Господь жениха пошлетъ, дѣточки пой- дутъ, дѣточекъ уму-разуму научишь...“— „Нечему у насъ дѣточекъ научить, го- воритъ... Ты, дѣдушка, нашей жизни не знаешь... А вотъ, говоритъ, ежели ты не согласенъ меня взять къ себѣ, такъ мнѣ, говоритъ, одинъ конецъ...“ Перекрестил- ся я опять. Словно у меня зто ея слово языкъ отняло. Молчу. А она взяла Андрея- то за руку и говоритъ: — „Развѣ ты не полюбишь меня, Андрюша?.. Что же ты з а меня отца не просишь?..“ Андрей-то весь вспыхнулъ, тоже молчитъ, — тоже языкъ отнялся... —„Акакъже, спрашиваю я , тятенька-то?.. Можно ли такое дѣло до него довести?.. Вѣдь, и подумать страшно!...“—„Папенька, говоритъ, дав- но меня забылъ... Да его ужъ параличъ разбилъ... Умретъ онъ скоро... Я, го- воритъ, сама себѣ госпожа...“ — „Ну, что ж ъ ,—улыбнулся это я , повеселѣе за- говорилъ, — подождемъ до Рождества... У насъ по лѣтамъ, молъ, свадьбы не играютъ...“ Все, знаешь, думаю, не отой- детъ ли, молъ, отъ нея... А она это до- гадалась, должно-быть, иговоритъ: —„Ви- жу, не жалко тебѣ меня, старикъ“ . И такъ это сказала, что у меня ноги за- тряслись. — „Ахъ, говорю, милушка, да ты бы вотъ лучше меня на край свѣта послала, камни бы для себя ворочать ве- лѣла, и я бы ни словечка не сказалъ... Дай хоть одуматься, барышня моя, въ умъ притти... Задала ты глупому мужику задачу ...“ Съ тѣмъ и ушла она отъ ме- ня... А я за шапку, да вонъ изъ избы. Жилъ у насъ тогда на селѣ одинъ ста- рикъ-начетчикъ, благочестивой жизии ста- ричокъ. Вотъ я къ нему, да все и по- разсказалъ. Выслушалъ меня старичокъ, подумалъ, и говоритъ: „Вотъ что, Ми- ронъ, ты этому дѣлу не противься. Это, говоритъ, "можетъ, дѣло великое, Божій перстъ... Были, говоритъ, такія дѣла,— читывалъ я въ книгахъ... За грѣхи, го- воритъ. родительскіе бываетъ искупленіе. Просится, говоритъ, она у тебя не въ плохое дѣло! Просится она матушкѣ-зе- млѣ поработать... И будетъ, говорйтъ, мо- жетъ, черезъ это душѣ ея очищеніе... И, можетъ, Господь уготовалъ ей пути!..“ Облегчилъ меня этотъ старичокъ. Забѣ- жалъ я потомъ къ батюшкѣ: „Что же, говоритъ батюшка, ея дѣло—дѣло доб- рое... А она же, говоритъ, теперь въ обѣднѣніи“. Думаю я, да раздумываю, а она нѣ тъ -нѣ тъ да къ намъ и зайдетъ, и все такая грустная ходитъ, такая ли скорбная, что у меня, какъ посмотрю иа нее да вспомню всю ея жизнь, такъ сле- зы изъ глазъ-то и польются... Андрей мой тоже самъ не свой ходитъ. И его ровно всего перевернуло. „Не знаю, говоритъ, что со мной сталось... Какъ она, гово- ритъ, тятенька меня тогда взяла за руку, да сказала эти слова, такъ съ тѣхъ поръ это мѣсто на рукѣ какъ огнемъ жж етъ ...“ Я взглянулъ на Андрея: онъ и теперь, какъ красная дѣвка, весь пунцовый сдѣ- лался. Нина, лаская ребенка, улыбалась на болтовню старика. Старикъ засмѣялся и вдругъ заговорилъ уже веселѣе: — Ну, вскорости это, сударь, съ хлѣ- бомъ убрались, осень пришла. Благосло- вились мы, да и повели ихъ въ церковь Божію... Господц Боже! Народу-то, на- роду-то, со всей округи... Въ лучшее свое барское платье разодѣлась, на руки да на шею золотыя вещи надѣла, что отъ ма- меньки ей остались... ЬІичего не пожалѣ- ла! Народу-то любо,—-говоритъ: „мужика не обидѣла... Все одно что за барина идетъ,—вотъ какъ разодѣлась!..“ А ста- рушки шепчутъ умильно: „Голубушка на- ша... Чаяла ли ты такую свою судьби- ну?..“ Привели это ихъ, сударь мой, въ домъ-то свой, какъ встрѣтилъ я ихъ это на порогѣ, да какъ взглянулъ ей въ ли- цо-то, свѣтлое и ясное, такъ у меня сле- зы въ три ручья... Припалъ это я къ ея ручкѣ да и завопилъ: „Милушка ты моя, говорю, да за что ты это насъ, недостой- ныхъ, такого счастія... Страдалица ты наш а!..“ А она меня подымаетъ, въ губы цѣлуетъ, а у самой такъ слезы и льются, хоть и улыбается, чтобы, видишь, это на- роду-то, должно, показать, что, молъ, съ веселіемъ иду на страду вашу!.. Осыпали мы ихъ тутъ и хмелемъ, изерномъ. Вошли въ избу: какъ сѣли они съ Андреемъ въ