b000002166

— Такъ, такъ, вѣрно, старики! Ста- рики-то знаютъ! У стариковъ - правда! Старикамъ неправды не надо!.. Выкликай, старики!.. Пора! Что въ самомъ дѣлѣ!.. Ровно оглашенные всѣ стали!—гудѣловъ отвѣтъ кругомъ Пимана. — Знамо вамъ и вѣдомо, православ- ные,—силясь перевысить гулъ толпы,на- прягался Евтропъ Малый,—что подѣлить міръ въ честь и совѣсть,в ъ совѣтъи лю- бовь, въ согласъ и миръ, надо ума не мало, не мало, горюны! Одначе, по мило- сти Божіей, смѣткой н а это дѣло мы были не обижены... А теперь говоримъ: міръ православный—обида!.. Кольями гнали!.. Сквернымъ словомъ поносили!.. Ослобо- ните насъ, горюны, одна намъ, стари- камъ, стала истома!.. Служили міру въ честь и совѣсть, а теперь, говоримъ, осло- боните стариковъ!.. Обиду-у выкликаемъ! И только лишь успѣлъ уловить Пиманъ, въ чемъ заключалась „обида“ легендар- ныхъ стариковъ, какъ уже полетѣвшій по толпѣ гулъ снова потопилъ собой всю обиду, весь ораторскій талантъ Евтропа Малаго. — Конечно, обида!.. Какъ не обида?.. То ли не обида, коли въ міру житья нѣтъ... Гдѣ правда? Правды нѣтъ... Надо прав- д у искать... Выкликай, старички, правду!.. За правду выкликай! — Какъ не обида?—говорила рядомъ съ Пиманомъ какая-то бабочка, держа одного ребенка на рукахъ, а другого, по- больше, за плечи.—Вотъ, милые, остави- ли одну, оглашенные, съ ребятишками, а что я имъ мать, что ли?.. Куда ихъ дѣ- ну? Вѣдь, они, малые ребятишки, пить- ѣсть хотятъ, ровно птенцы... Развѣ они что понимаютъ?.. — Да на комъ ты обиду ищешь, стару- ха?—кто-то спрашивалъ ее. — Н а мужикахъ, на нашихъ мужикахъ, родные... Изъ Поджарихи я ... Что, ми- лые, сдурачились нонѣ мужики совсѣмъ, ровно оглашенные стали... Жадные да нечувствительные... Все другъ у друга рвутъ, все другъ другу на горло лѣзутъ... Ты отца-то учи, учи его пьяницу, да мла- денца-то не бросай... Младенецъ-то, вѣдь, не понимаетъ вашихъ дѣловъ!.. Ты от- ца-то, пьяницу, высѣки, накажи, а мла- денца-то приголубь... Вотъ по мірскому- то!.. — А что съ отцомъ-то? — спрашивала ее другая бабочка, посматривая на ребя- тишекъ. — А Богъ-е знаетъ, что съ нимъ, огла- шеннымъ? Сестра я ему... Мать-то помер- ши... А его, милая, пьяницу, на судѣ сѣкли, да и міромъ за недоимку землю отняли... Говорятъ: вишь ты, у насъ и хорошему мужику земли мало... И пу- стился онъ, милая, въ бѣга... А наши-то мужики жадные. — Какъ не обида?—говорилось съ дру- гого конца.—Какъ не говорить, коли Бо- га забыли?.. Все-то брань, все-то свара... — Слышь, къ царю хотятъ итти... — Какъ не итти?.. Надо итти ...Міръ прикажетъ, какъ не итти?—говорила ка- кая-то старушка, маленькая, но прыткая, съ вострымъ носомъ, вострымъ подбород- комъ и вострыми глазами.—На что жъ и народъ сошелся?.. Вѣдь, здѣсь не въ во- лости водку пить собрались; здѣсь всѣмъ народомъ, всѣмъ міромъ сошлись... Здѣсь всякъ свою обиду выкликаетъ... Какъ не пойти, когда міромъ прикажутъ, на- родъ?.. Нельзя; тутъ все в ъ счету, и мы, старухи, слово скажемъ. Тутъ ни боль- шихъ, нималыхъ нѣтъ—всѣ равны предъ правдой... Выкликайте, старички, мірскую обиду! Выкликайте! — вдругъ крикнула она старческимъ, дряхлымъ, дребезжа- щимъ голосомъ и до того громко, что сама испугалась и сконфузилась. — Вотътакъ, старушка!.. Кричи!—за- мѣтилъ, улыбаясь, одинъ благообразный мужичокъ.—Нынче всѣмъ голосъ!.. — Ничего! — отозвалась старушка.— Можетъ, и насъ услышатъ... Между тѣмъ, толпа, какъ будто под- держивая и бабочку съ ребятишками, и востроносую старуху, кричала: — Говори, старики, говори!.. — Не робѣй, старики!.. Вали громче!.. Здѣсь у насъ, въ Дергачахъ, свободно!— съ веселымъ замираніемъ, не помня себя отъ какого-то несказаннаго удовольствія, орали во всю глотку Лимподистъ и Лу- кашка. — Потише, потише бы, православные, глотки-то драли... Народъ здѣсь тоже всякій... Потише бы!—слышалея в ъ толпѣ голосъ взволнованнаго и возбужденнаго старосты Макридія Сафроныча. — Говори, старики! Выкликай! Не слу- шай его! Вы его у насъ не бойтесь!.. Онъ изъ нашей воли не выходитъ!.. Ха- ха-ха!..—еще громче орала цѣлая масса Лимподистовъ и Лукашекъ, пришедшая въ совершенно неописанный восторгъ. — Что скажу-у?—пользуясь минутнымъ „штилемъ" , установившимся надъ толпой, слышитъ опять Пиманъ голосъ Евтропа,