b000002166

— Что жъ, братцы, постѣснитесь! — закричали съ бревенъ. —Пустите ужъ ста- риковъ... Вѣдь, имъ и чести-то только осталось, что здѣсь!.. Садись, Грачи, са- дись! Эти старики, оба изъ Грачей, оба прія- тели, были не только самыми древними изъ всѣхъ обывателей Вальковщины, но и просто легендарными, такъ какъ ихъ не столько знала лично молодая Вальков- щина, сколько слышала о нихъ разнооб- разныхъ легендъ. Они родились въ годы генеральнаго межеванія, помнили двѣнад- цатый годъ, сколько-то голодныхъ годовъ, сколько-то холерныхъ, сколько-то бун- товъ, усмиреній,—однимъ словомъ, очень много помнили и очень уже давно жили одними воспоминаніями... Въ теченіе де- сяти уже лѣтъ ихъ никто не видалъ, кромѣ двухъ-трехъ дней въ году, когда они, въ качёствѣ самыхъ свѣдущихъ и опытныхъ мірскихъ мѣрщиковъ, вылѣзали изъ своихъ хатъ при дѣлежкѣ общихъ мірскихъ луговъ Вальковщины. Легенды о нихъ ходили самыя невѣро- ятныя: говорили, что они у Пугача слу- жили еще, хотя въ дѣйствительности они родились только около этого времени;го- ворили, что они въ 12-мъ году хотѣли передаться французу „за вольную“ и на- родъ подговаривали; говорили, что они были сосланы въ Сибирь, но оттуда бѣ- жалн съ жалобой къ австрійскому коро- лю; говорили... но мало ли что говоритъ молва, разъ имѣетъ для этого хотя нѣ- сколько данныхъ! Обоихъ легендарныхъ старичковъ звали Евтропами: только одинъ былъ Евтропъ Длинный, а другой Ев- тропъ Короткій. Евтропъ Длинный былъ мужикъ дубоватый, грубоватый и суро- вый, а Евтропъ Короткій—мужикъ мяг- кій, нѣжный, говорливый, прибауточный. Когда Пиманъ увидѣлъ двухъ этихъ ста- ричковъ, онъ подумалъ: „Ну, старички даже потревожились!.. “ —и при видѣ этихъ старичковъ оторопѣлъ еще больше. А, между тѣмъ, толпа вкругъ мірскихъ выборныхъ все росла и надъ ней носил- ся невнятный говоръ, изъ котораго по- стоянно вырывались какіе-то выкрики. — Что же, тащите вытныхъ! Вытныхъ нѣтъ! —кричалъ кто-то.—Гдѣ Макридій?.. — Что Макридій!—отозвался староста Макридій Сафронычъ откуда-то изъ та- кого далека, что Пиману казалось, будто онъ говорилъ изъ-подъ земли.—Что Ма- кридій!.. Я теперь не слуга... — Кто же слуга-то будетъ? — Плюньте на него!.. — Тащите вытныхъ!.. Чего они пря- чутся? Гдѣ Пиманъ?—вдругъ заоралъ Бо- рисъ. Но въ это время толпа колыхнулась, по ней пробѣжалъ какой-то зудъ; вотъ она рванулась вправо, потомъ отошла влѣво, заколыхалась, словно водоворотъ надъ омутомъ, увлекла Пимана въ самую средину, сжала его. Онъ вспотѣлъ, спо- тыкнулся, но тутъ толпа остановилась. — Стой, слушай!—кричаликругомъ Пи- мана. — Грачи говорятъ!.. Грачи!.. Стой, ребята!.. Молчи дружнѣе! Пиманъ хочетъ прислушаться, но до него долетаютъ только обрывки фразъ, такъ какъ, очевидно, весь этотъ устре- мившійся съ холмовъ на дергачевскую ложбину людъ собрался здѣсь настолько же гонимый любопытствомъ, желаніемъ послушать другихъ, насколько, а, мо- жетъ быть, еще болѣе, излить свои соб- ственныя ощущенія; очевидно, что глав- ные герои всего этого сборища нелеген- дарные старики, не сидѣвшіе на бревнахъ мѣрщики и вытные, а именно вотъ эта колыхавшаяся вкругъ масса. И не сбродъ, а именно „масса-народъ“, „масса-міръ“, собравшійся не по принужденію, не по выбору,—„міръ“, въ которомъ исчезали и друзья, и враги, въ которомъ уженель- зя было отличить ни хозяйственныхъ, ни умственныхъ мужиковъ, ни кулаковъ, ни голытьбы; каждый выкрикъ, каждое мнѣ- ніе, каждая фраза, поминутно со всѣхъ сторонъ долетавшіе до Пимана, были не личнымъ чьимъ-либо мнѣніемъ, выкри- комъ, которому онъ могъ довѣряться или не довѣряться, а „гласомъ народа“, „мі- ра“, были выраженіемъ одного цѣльнаго, мощнаго, назрѣвшаго ощущенія, которому не было дѣла до того, что говорили вы- борные и „умные“ люди: что бы они тамъ ни говорили, имъ не измѣнить уже этого ощущенія, разъ оно назрѣло. — Православные! — уже въ десятый разъ выкрикивалъ Евтропъ Малый, тщет- но борясь съ гуломъ толпы, который иногда то какъ будто ослабѣвалъ, зами- ралъ, то какъ будто, уловивъ двѣ-три сказанныя фразы, поднимался снова.— Православные! я—Грачъ и онъ—Грачъ, оба мы Грачи, оба мы -Евтропы, оба пол- вѣка въ мѣрщикахъ стоимъ, оба мѣряли по чести-совѣсти, никогда грѣха на душу не взяли, никакихъ отъ насъ сумлѣній не выходило... Такъ ли, горюны?