b000002166

и поддерживалъ чистоту, порядокъ и опрятность. На подоконникахъ лежали старыя газеты. На стѣнахъ висѣли фо- тографіи и была даже одна картина, пи- санная масляными красками, изображав- шая фламандскій пейзажъ: эту картину онъ никакъ не могъ продать, такъ она у него и застряла. Но теперь онъ ею былъ доволенъ и врядъ ли бы даже про- далъ. Когда пріѣхали Пиманы, гости Митро- дора Графа почти всѣ уже были въ сбо- рѣ; нѣкоторые пришли прямо отъ обѣдни. Публика была довольно разношерстная: крестьяне, мѣщане, купцы, разночинцы. Въ ожиданіи чая и закуски, которую съ обычною небрежностью и лѣнью разстав- лялъ на столѣ Митродоръ Графъ (нын- че одѣтый по-городскому, въ пиджакъ, что, при его длинной, сухопарой фигурѣ, при худощавомъ, выразительномъ лицѣ, дѣлало его совершенно непохожимъ на обычный кулацкій и мужицкій типъ), гости чинно сидѣли по стульямъ вдоль стѣнъ; здѣсь были все мужчины; жен- щины были на половинѣ жены Митро- дора. Изъ мужчинъ-стариковъ было все- го двое: дьячокъ, дальній родственникъ его жены, да мужичокъ, въ скромной, но новенькой свиткѣ, словно съ иголочки, умильно и радостно смотрѣвшій на всѣхъ, очень смахивавшій на сѣденькаго старич- ка-чиновника, выслужившаго Владиміра н получившаго дворянство. Самъ онъ былъ землепашецъ, но отъ его корня расцвѣло пятеро „молодцовъ“, „хозяйствовавшихъ“ на всѣхъ окраинахъ необозримой Россіи. Всѣ эти пятеро „молодцовъ“, благодаря неизмѣримымъ разстояніямъ, отдѣляв- шимъ ихъ другъ отъ друга, давно бы забыли одинъ другого навѣки, если бы не этотъ старичокъ, еще сидѣвшій въ самомъ центрѣ, на клочкѣ дѣдовской зем- ли; этотъ старичокъ и этотъ клочокъразъ въ два или три года стягивали къ себѣ, какъ къ сердцу, „молодцовъ“ на празд- никъ. „Молодцы“, взаимно полюбовавшись другъ другомъ, приведя въ умиленіе ста- ричка и, какъ Антеи, освѣживъ свои силы прикосновеніемъ къ родному клочку земли, съ обновленными силами и вѣрой въ „мужицкую идею“ разлетались вновь по окраинамъ. Изъ сверстниковъ Графа было трое: одинъ, такой же длинный и сухопарый, какъ Графъ, но только съ какимъ-то дѣтски-наивнымъ лицомъ и постоянно устремленными какъ будто внутрь се- бя взорами, былъ сектантъ, носившій въ себѣ „храмъ Божій“. Онъ принадлежалъ къ семьѣ закоренѣлыхъ раскольниковъ и долгое время раздѣлялъ воззрѣніе своихъ родныхъ, но, убѣдившись, что расколь- ничья „моленная“ нисколько не уступа- ла формализму, окружавшему предста- вителей православной Церкви, онъ при- шелъ къ убѣжденію, что „храмъ Божій въ сердцѣ человѣческомъ" . Это убѣжде- ніе опредѣлило всю его нравственную фи- зіономію. Стоило только взглянуть на не- го, чтобы сразу предположить, что этотъ человѣкъ, какъ „скудѣльный сосудъ“, но- ситъ въ себѣ какое-то сокровище и что всѣ мысли его направлены исключительно на то, какъ бы этотъ хрупкій сосудъ не- осторожно обо что-нибудь не ударить, какъ бы его кто-нибудь не толкнулъ гру- бою рукой. Все въ немъ — осторожная походка, жесты, постоянно сосредоточен- ные и, тѣмъ не менѣе, зорко наблюдаю- щіе по сторонамъ взоры, деликатное, мяг- кое обращеніе со всѣми, готовое преду- предить малѣйшую неловкость или гру- бость,—все говорило, что этотъ человѣкъ носитъ въ себѣ „святыню“ . Личная нрав- ственность его была безукоризненна: онъ никогда не выпилъ рюмки вина, никогда не пропѣлъ пѣсни, и хотя былъ женатъ, никогда не испыталъ восторговъ плотской любви. Былъ онъ прежде землепашецъ, но постоянный рискъ подвергать носимую въ сердцѣ „святыню“ сутолокѣ мірскихъ дѣлъ, заставилъ его бросить это занятіе; онъ открылъ лавочку и харчевню, въ ко- торой торговала его жена, самъ же онъ предавался внутреннему созерцанію жив- шей въ немъ „святыни“ . Но такъ какъ онъ жилъ въ деревнѣ, въ міру, то грѣ- ховные мірскіе люди не могли оставить его въ покоѣ. Такъ, зная его высокую личную нравственность, они неоднократно предлагали ему честь послужить мірскому правосудію въ качествѣ волостного судьи. Эта честь, однако, приводила сектанта въ ужасъ: сначала онъ откупался деньгами отъ нея, а затѣмъ, когда денегъ платить не захотѣлось, онъ хотя и согласился на выборъ въ судьи, но, для охраненія но- симой въ сердцѣ святыни, прибѣгъ къ такой постановкѣ дѣла: когда два судьи- сотоварища обращались къ нему за мнѣ- ніемъ, онъ говорилъ: „Братцы, судите по своей совѣсти: правы ли вы будете, не- правы ли—васъ двое, а я завсегда самъ при себѣ останусь“. Такъ и въ этомъ скользкомъ дѣлѣ онъ сумѣлъ пронести