b000002166

другими „голяками“, которыхъ опять по- старается натравить Борисъ. Они знали, что это было только временное затишье, и, какъ предусмотрительные хозяйствен- ные люди, тотчасъ же постарались за- благовременно принять мѣры. Когда сте- мнѣло, Андронъ и Сергѣй, не сказавъ от- цу и матери, сбѣгали къ старостѣ Ма- кридію Сафронычу и пригласили его къ себѣ „попраздновать“. Макридій Сафронычъ относительно вод- ки еще былъ довольно крѣпокъ духомъ; но что касается наливокъ и „краснень- каго", которое водилось, конечно, только у истинно-хозяйственныхъ мужиковъ, онъ часто пасовалъ, въ особенности, когда, из- мотавшись на неблагодарномъ дѣлѣ при- миренія старой правды съ новой, махнулъ на ту и другую рукой. Андронъ и Сер- гѣй, сидя со старостой за самоваромъ, все- больше и больше входили въ хозяйствен- ный азартъ и, волнуясь, доказывали ста- ростѣ, какъ невозможно жить хозяйствен- ному мужику при подобныхъ порядкахъ, что хорошему человѣку въ деревнѣ житья нѣтъ и пр. Макридій Сафронычъ, конеч- но, также искренно волновался, хотя зналъ, что все это такъ, разговоръ пока, а что у Пимановыхъ какая-нибудь штука еще припрятана къ концу. И дѣйстви- тельно, только послѣ цѣлаго часа бала- канья, несмотря на то, что каждый изъ собесѣдниковъ зналъ, что цѣна этому ба- лаканыо — грошъ, добрались они, нако- нецъ, до самой сути, начавъ пытать ста- росту насчетъ того, „имѣетъ ли какія- такія права всякій, можно сказать, не- обстоятельный человѣкъ озорствомъ сво- имъ зорить хорошихъ людей и хозяйство разбивать, на которое, можетъ, кровь и потъ и х ъ излиты". Макридій Сафронычъ, конечно, высказался противъ такихъ правъ „необстоятельныхъ“ людей. Тогда Анд- ронъ и Сергѣй уже прямо стали доказы- вать, что „такихъ людишекъ прямо на морозъ надо гнать, чтобъ они почувствова- ли, каково оно, хозяйство-то, достается, а не то что, по ихнему ндраву да нахра- пу, выдѣлъ имъ выдавать да все хозяй- ство безпокоить“. — Да и въ самомъ дѣлѣ,— говорили, волнуясь все больше и больше, Андронъ и Сергѣй, — ты, можно сказать, жизни своей не жалѣлъ, потъ-кровь проливалъ, теперича съ эсколькихъ годовъ къ хозяй- ству прилежалъ, а тутъ, на-ты поди, взду- маютъ людишки бунтовать, несообразное въ голову заберутъ, имъ и подай все, чего просятъ? Да за что мы хозяйство-то будемъ рушить? Вѣдь, хозяйство-то по- толь и сильно, коли огуломъ идетъ, кру- гомъ... Ты возьми-ка изъ хозяйства- то малую вещь, а оно тебѣ по всему дому трещину дастъ. Да съ чего жъ это? а? Съ чего жъ это мы хозяйству ущербъ бу- демъ дѣлать?.. Не нравится — уходи, а касаться хозяйства не моги... Уходи, коли не нравится, гуляй—сдѣлай милость!... Ну, только чтобы ежели требовать... съ чего такъ? Въ такомъ родѣ волновались братья, угощая старосту, который выпивалъ, ути- ралъ солидно бороду и старался толька возможно увлекательнѣе повторять фразы своихъ собесѣдниковъ. Впрочемъ, кромѣ нихъ, троихъ, въ собесѣдованіи никто больше не принималъ участія: Катерина Петровна была сердита и упорно-молча- ливо мыла посуду и мѣсила тѣсто; Пи- манъ сначала какъ-то нерѣшительно под- дакивалъ сыновьямъ, потомъ сталъ про- сто вздыхать и, наконецъ, скрылся на печку. На утро, дѣйствительно, Алешка „забунтовалъ“ опять: въ избу Пимана онъ явился съ какими-то „добросовѣстными“ , въ числѣ которыхъ былъ его пріятель Лукашка, требовалъ чего-то „своего“ : Ан- дронъ и Сергѣй снова вошли въ хозяй- ственный азартъ, выставивъ своихъ „до- бросовѣстныхъ“ ... Цѣлыхъ два часа шла неумолкаемая ругань; наконецъ, братья стали выкидывать Алешкины полушубки, сапоги, шапки, кушаки... Каждая выбра- сываемая вещь сопровождалась съ той и другой стороны крупными пререканіями. Мирный дворъ Пимана превратился въ настоящій кабакъ, около котораго галдѣ- ли, стояли, зѣвали посторонніе люди. И такъ цѣлый день, потому что Алешка, заполучивъ, напримѣръ, сапоги, несъ ихъ сначала въ кабакъ, выпивалъ съ „своими добросовѣстными“ и, выпивши, являлся снова съ требованіемъ выдачи „своего..." Опять начинались споры... Катерину Пе- тровну выводилъ изъ себя весъ этотъ ка- вардакъ, нарушавшій обычный ходъ хо- зяйства; она была зла на всѣхъ — и на сыновей, и на Алешку, и на дочь Пашу.. Впрочемъ, наибольшее количество огор- ченій во всей этой „компанейской воинѣ" пало на долю доброй, мягкосердой, лю- бящей и слезливой Паши: со слезами на глазахъ, вздыхая и причитая, цѣлый день не переставая, перебѣгала она отъ одного лагеря къ другому, умоляя, миря: бѣ- жала за мужемъ въ кабакъ, тамъ отъ