b000002166

суровымъ и равнодушнымъ лицомъ; онъ сидѣлъ у двери на лавкѣ, глядѣлъ на пирующихъ, но на его лицѣ не дрогнула ни одна жилка, какъ будто все, что со- вершалось предъ нимъ, проходило мимо него, да и онъ самъ какъ будто не тутъ сидѣлъ, а гдѣ-то совсѣмъ въ другомъ мѣстѣ. Его угощали водкой—онъ выпи- валъ, но кажется, совсѣмъ не ощущалъ ея вкуса; ему давали кусокъ пирога—онъ жевалъ его лѣниво, размѣренно, неторо- пливо и тоже, повидимому, безъ всякаго вкуса. Вообще все, что было кругомъ него, не имѣло для него вкуса; какъ буд- то не вокругъ него была дѣйствительная, настоящая жизнь, а гдѣ-то тамъ, далеко, о чемъ зналъ только онъ одинъ. Въ то время, когда окружающіе его люди, по- павъ въ теплыя, мягкія волны, барахта- лись, млѣли, ржали, фыркали, онъ въ эти волны входилъ такъ же безвкусно и безучастно, какъ входилъ въ рѣку, въ жаркій полдень страды, солидный мужикъ- хозяинъ. Раздѣвшись, онъ никогда не бро- сится азартно въ волны, какъ парень, и не бросится вплавь, хотя и умѣетъ пла- вать, а войдетъ въ воду мѣрнымъ, осто- рожнымъ шагомъ, пока не погрузится по грудь, истово перекрестится, зажметъ ру- ками уши и, три раза окунувшись, опять перекрестится, также солидно выйдетъ на берегъ, надѣнетъ наскоро порты и руба- ху и торопливымъ шагомъ направится къ своему „хозяйству“. Мужикъ этотъ былъ „работникъ" у Петра, съ „дальней стороны“ , не изъ мѣ- стныхъ. Петръ не сразу напалъ на это сосредоточенно-молчаливое, медлительно- равномѣрное существо, которымъ онъ оставался очень доволенъ. До него онъ не мало перемѣнилъ работниковъ. Лишь только поселился онъ въ новой усадьбѣ, какъ его осадила цѣлая армія „своихъ“ людей, которые, галдя, добродушію ма- хая руками, искренно или преднамѣренно льстя ему, всѣ предлагали себя или сво- ихъ братьевъ и сыновей къ нему въ услу- женіе, всѣ говорили: „Да мы тебѣ по гробъ жизни!.. Да ужъ сдѣлай милость!.. Одно знай—свои! Мы, вѣдь, не откуда— землячки будемъ!.. Вѣрой- правдой — во какъ!.. Уважимъ! своего да не уважить!..“ И все въ такомъ родѣ. Петръ, въ медо- вый мѣсяцъ своего „новаго положенія“, не былъ расположенъ слишкомъ строго присматриваться къ людямъ, и „свои лю- ди“ легко овладѣли имъ. Однако, какъ и слѣдовало ожидать отъ Петра, ихъ тор- жество было непродолжительно. Петръ скоро замѣтилъ, что всѣ эти „свои люди“ распадались на двѣ категоріи, одинаково для него несимпатичныя. Одни слишкомъ уже были похожи на тѣхъ шабровъ, трою- родныхъ и двоюродныхъ дядьевъ, кото- рые почему-то еще въ артели въ Москвѣ упорно считали себя призванными опекать „молодца“, фамильярно, на основаніи „су- сѣдскихъ" и „мірскихъ“ привычекъ, дѣ- лать родительскія наставленія и прочее въ такомъ же родѣ. Если такое рукосуй- ное отношеніе могло быть допустимо въ артели, когда Петръ былъ равновеликою съ ними величиной, то оно становилось очень курьезно теперь, когда „шабры“ превратились въ „работниковъ" , а нѣ- когда „равновеликій“ членъ артели — въ „хозяина". Притомъ же, всѣ они, очень ужъ какъ-то скоро „по душѣ“, сходи- лись съ Вонифатіемъ Мосеичемъ и начи- нали также беззавѣтно праздновать „снис- посланный емуБогомъ праздничекъ" , какъ и онъ самъ. А потому часто, по возвра- щеніи изъ отлучки, Петръ заставалъ свою усадьбу въ такомъ состояніи, что почти вся сосѣдняя деревня собиралась на дворъ смотрѣть, какъ весело празднуютъ новые владѣльцы, а эти „владѣльцы“, вмѣстѣ съ работниками, встрѣчали его радушны- ми улыбками, похлопывали по плечу, го- ворили какія-то умиленныя рѣчи... Нѣтъ; эта категорія „своихъ людей“ Петру очень скоро не приглянулась. Онъ сталъ мѣнять работника за работникомъ. Тогда пошла другая категорія „своихъ людей“: они уже не заявляли претензій на равноправ- ность, а тѣмъ болѣе на опеку, такъ какъ были настолько внушительно вспудрены и взбиты жизныо, что потеряли всякую охоту считаться съ нею. Но всѣ они на- столько оказались подловато-льстивыми, настолько „рабами лукавыми“, что этого не могъ не замѣтить и Петръ. Не полю- билась ему и эта категорія. Много пере- мѣнилъ онъ людей этого рода, пока, наконецъ, слишкомъ поспѣшно рѣшилъ, такъ или иначе, отвязаться отъ „своихъ людей“, повидимому, убѣдившись, что въ деревнѣ нѣтъ ничего хуже, какъ „свои люди“. Тогда-то подвернулся ему мужикъ „съ дальней стороны“ : это былъ Ефимъ. Онъ, дѣйствительно, забрелъ изъ далека, изъ губерніи, которой южные уѣзды уже гра- ничили съ Бѣлоруссіей. Губернія эта всег- да выдавалась скудостыо почвы и бѣд- ностыо своихъ обитателей... Съ тѣхъ