b000002166

— А, благомысленная жена! И, сказавъ это, моргнулъ, улыбнулся и съ особеннымъ уже удовольствіемъ по- чесалъ кулакомъ поясницу. Сразу повер- нулся на мѣстѣ и Янька, какъ будто съ тряской мостовой, по которой онъ ѣхалъ, телѣга свернула на гладкую и ровную дорогу. Сразу измѣнила выраженіе лица и Ѳедора. Такъ всегда, въ минуты нео- предѣленныхъ томленій и тяжелыхъ отно- шеній между близкими, бываетъ пріятно появленіе добраго гостя, съ которымъ каждый любилъ не разъ говорить по ду- шѣ и который съ одинаковымъ внима- ніемъ относился къ жалобамъ, болямъ и горю каждаго. — Здравствуйте... Ишь, я какъ поз- дно!.. Не взыщите,—сказала Ульяна Мо- севна. — Здравствуй, Ульяна Мосевна... Что за взыски? Хорошему человѣку всегда ра- ды, —перемѣнила опять тонъ Ѳедора Ва- сильевна на жалобный и плаксивый и ста- ла вытирать рукой столъ, зная, что Уль- яна Мосевна была чистоплотная женщина и могла худо отозваться объ ея хозяй- ственности. — Что дѣлается-то, что дѣлается! — сказала Ульяна Мосевна, присаживаясь къ Мину Аѳанасьичу на скамью и пока- чивая головой. — Война, — улыбнувшись ей какъ-то особенно любовно, съ прежнею вызываю- щею беззавѣтностью отвѣтилъ Минъ Аѳа- насьичъ.—Вездѣ война... Вотъ и мы съ женою все воюемъ... Чѣмъ бы Богу мо- литься, а мы, дураки, воюемъ!.. Вотъ ужъ сколько лѣтъ отбиваюсь!.. Думаю, вотъ миръ, анъ... — Да ужъ пора бы вамъ перестать... Старики ужъ, а все пустымъ дѣломъ за- нимаетесь, — замѣтила Ульяна Мосевна, шутя. — Да, вѣдь, Мосевна, что мнѣ съ нимъ дѣлать-то? — вдругъ заныла Ѳедора. — Вѣдь, голубушка, все думается, авось въ умъ придетъ. — Ужъ гдѣ, Васильевна, на старости лѣтъ мѣняться? Трудно, мать, это... Ужъ тебѣ бы оставить надо... Изъ стараго моло- дого не сдѣлаешь. — Да мнѣ-то плевать на него, одра эдакаго, да вѣдь, сынъ растетъ... Надо ли ему человѣкомъ быть?.. Въ отца, что ли, ему быть? Вѣдь, ему жить надо!— плакалась Ѳедора. — Богъ дастъ, и онъ человѣкъ бу- детъ: въ кого ему худымъ быть?—приба- вила больше для утѣшенія Ѳедоры Уль- яна Мосевна, мало, повидимому, интере- суясь ея давно знакомыми всѣмъ въ Дер- гачахъ жалобами, и тотчасъ же обрати- лась къ Мину Аѳанасьичу: — Ну-ка, Минъ Аѳанасьичъ, ты то скажи, что въ мірѣ-то дѣлается, а? Пра- вда-то гдѣ? Правды-то, вѣдь, въ мірѣ не- стало: оттого ли, что всѣ мы виноваты, али оттого, что ужъ и виноватыхъ нѣтъ—не знаю. — Правота есть,— проговорилъ Минъ Аѳанасьичъ,—неправотой, можетъ, толь- ко сказывается,— какъ-то необычно роб- ко добавилъ онъ. — Да какая же это правота, ты то подумай: люди дерутся, отецъ на дѣтей, братья на братьевъ... А виноватаго нѣтъ!.. Какъ же это? Вѣдь, это, по-ста- ринному, говорятъ, послѣднія времена... — Можетъ, и послѣднія... неправо- тѣ! —сказалъ Минъ Аѳанасьичъ и какъ- то конфузливо улыбнулся.— Можетъ, ей предѣлъ пришелъ... Дальше куда пой- дешь?.. Дальше нельзя (Минъ Аѳанасьичъ пріостановился)... Дальше нельзя,—п овто- рилъ онъ еще разъ. — Ну, а это какъ же, что всѣ правы, что виноватаго никого нѣтъ? Коли пра- вотѣ сказаться, такъ и виноватый былъ бы и правый виденъ... А мы всѣ себя правыми почитаемъ. Это какъ же? Вѣдь, вотъ, взять хоть бы старое время: грѣха было тоже не мало... Всѣ грѣшны были... Развѣ тоже жадности, али злобы, али об- мановъ, зависти, али жестокосердія не было? Все было... Да зато же всякій, по грѣхамъ своимъ, и каялся... Развѣ кто себя въ грѣхѣ правымъ почиталъ? Бывало, другой мужикъ жадничаетъ-жад- ничаетъ, безобразитъ-безобразитъ, а при- детъ смертный часъ, али бы такъ—очу- хается вдругъ—возьметъ, да все и раз- дастъ, что на жадничалъ, по людямъ или въ храмъ Божій, Богу пойдетъ молиться... „Простите, скажетъ, православные хри- стіане, грѣшенъ! великій я грѣшникъ!“ А почему такъ? Значитъ, неправоту свою восчувствовалъ... Али вотъ тоже другой мужичокъ запьянствуетъ, отъ хозяйства отобьется, ребятишекъ, жену броситъ, гуляетъ-гуляетъ, а все вернется назадъ, да міру-то въ ноги, и женѣ-то, и ребя- тишкамъ... Опять, значитъ, неправоту восчувствовалъ. А нонѣ? Нутка-сь, Минъ Аѳанасьичъ, пораздумай: кто нонѣ себя виноватымъ считаетъ? Да въ чемъ, ска- жетъ, я неправъ? Въ чемъ мнѣ каяться- то? Ну, точно, есть такіе жадные мужики, что вонъ въ волости жрутъ да пьютъ,