b000002166

Аѳанасьичъ уже творилъ „новую правду“... или нѣтъ, не „новую правду“: правда всегда оставалась неизмѣнной, въ ка- кія бы путы и паутины ни была она заткана, — это неизбываемая „правота вь себѣ“, внутренняя правота собствен- наго существованія всѣхъ труждающих- ся и обремененныхъ, ибо у народа толь- ко и есть правота производителей не- обходимыхъ потребностей жизни и пра- вота романтика, какъ безкорыстнаго носителя и ратника „идеи“ этой правоты. Нѣтъ, не „новую правду“ творилъ Минъ Аѳанасьичъ, такъ какъ никакой „новой правды“ народъ сотворить не можетъ, а творилъ новыя формы ея. Вотъ въ этомъ- то и различались между собою два ро- мантика: Ульяна Мосевна и Минъ Аѳа- насьичъ. Этой способности творчества, этого умѣнья отрѣшаться отъ формы, не измѣняя содержанія, этого умѣнья въ но- выхъ положеніяхъ открыть присутствіе неувядаемой „правды“ и не имѣла „бла- гомысленная“ женщина Ульяна Мосевна. И вотъ, когда вмѣсто ясной, опредѣлен- ной, понятной и разработанной столѣтіями „старой правды“ предъ нею выступили новыя положенія, повидимому, келебав- шія эту правду до самыхъ основъ, лю- бящая, романтическая натура ея подска- зала ей только одно: что въ новыхъ по- ложеніяхъ тоже нѣтъ ни правыхъ, ни виноватыхъ. Но итти дальше этого она не могла. Не мало передумала своимъ непосред- ственнымъ умомъ Ульяна Мосевна за то время, когда надъ Волчьимъ поселкомъ пронеслась гроза и съ корнемъ сорвала столѣтній дубъ съ его вѣковыхъ устоевъ; но сколько она ни думала, она ничего не поняла въ Петрѣ—и рѣшила, что все это послано въ наказаніе за какіе-нибудь ихъ личные грѣхи. Но когда, возвратившись въ старый знакомый дергачевскій міръ, она увидѣла, что и тамъ вездѣ бушуетъ та же непонятная буря и также рушитъ старые „устои“, видимымъ образомъ раз- рушая прежнюю гармонію и не созидая вмѣсто нея никакой новой, она рѣшила, робко и скромно, съ болью въ сердцѣ: нѣтъ больше въ мірѣ правды!.. Но развѣ прежде, при крѣпостномъ правѣ, была правда для нея? Была: кромѣ общей, не- увядаемой правды труждающихся и обре- мененныхъ, для нея существовалъ тотъ нравственный устой, который давалъ воз- можность ясно различать добро, ясно ося- зать страданія и итти на помощь; была возможность подвига, былъ смыслъ въ са- моотреченіи, были смыслъ и возможность „идейной“ жизни для народнаго романти- ка. Этою возможностью, этимъ смысломъ жили миллионы „человѣческою жизныо“, полною значенія, и умирали въ сознаніи этого „значенія“, какъ люди, а не какъ подъяремные скоты. И вдругъ эта прав- да исчезла, стала непригодной, ненужной и—почемъ знать?—(она могла судить по Петру, по всей исторіи со своей семьей), можетъ быть, она уже приноситъ зло, вмѣето добра, вызываетъ страданія вмѣ- сто исцѣленія. Вотъ она и пошла на про- ломъ за эту „старую правду“, она не щадила ни силы, ни энергіи, ни достат- ковъ, она все отдала на эту борьбу про- тивъ племянника, и что же получилось въ концѣ? Хипа спился, озлобился; озло- билась его жена Прасковья; нелюдимъ сталъ Вахромей, сталъ бояться міра, ули- цы; сталъ „обособляться“, чтобы только не тронули, даже дѣтей держитъ въ сто- ронѣ отъ улицы. А что сталось съ Вони- фатіемъ, вдругъ оторвавшимся отъ преж- нихъ устоевъ, съ солдаткой Сиклетеей? Что станется съ ея ребятишками? Кто же виноватъ? Петръ? Да виноватъ ли онъ, полно? Развѣ не добра онъ имъ хотѣлъ? Развѣ бы ихъ не могли также разорить, но уже другіе, „чужіе“, напримѣръ, ба- рыня, которая уже и намѣревалась это сдѣлать, не подоспѣй Петръ и не спаси ихъ имущество? Что-бы они стали про- тивъ нихъ, противъ этихъ чужихъ, дѣ- лать? Также искать правды? но нашли ли бы они ее? Ужъ если не нашли тутъ, то тѣмъ паче не нашли бы тамъ... И, на- вѣрное, погибли бы онн еще хуже, и еще больше было бы зла и страданій. Развѣ не знала она такихъ примѣровъ, гдѣ по- гибали смирные старые люди отъ „чу- жихъ“ людей? А поселись она вмѣстѣ съ Петромъ, съ этимъ человѣкомъ, знаю- щимъ все въ новыхъ положеніяхъ, мо- жетъ быть, знающимъ уже и „новую“ правду, покорись они его уму, кто же бы ихъ разорилъ такъ легко тогда? И столь- ко было бы избѣгнуто золъ и страданій!.. Такъ думала Ульяна Мосевна, у которой уплывала изъ рукъ „старая“ правда, те- рялся смыслъ жизни; такъ безпомощно работалъ ея мозгъ, силясь постигнуть и разобраться въ новыхъ положеніяхъ, но не имѣя силъ, чтобы создать для себя „новую правду“ . Да и когда же создать ее? Если на выработку „старой правды“ потребны были столѣтія, то почему же на