b000002166

— Что-жь, я не прочь... Только, зна- ешь ты самъ, въ этомъ дѣлѣ ребятамъ я не указчикъ. — Знаю, знаю... Завсегда ты былъ ровенъ: почему-жь ты и счастливъ... — Какъ Анютка да мать... Больша- ковъ тоже надо спросить... А мнѣ что!.. Насъ съ тобой, говорятъ, не разлей и вода... Только вотъ у тебя, вишь, идутъ перекоры, битва, а ты самъ говоришь... — Полно, брось... Пустое все это!.. Изъ чего, вѣдь, и дѣло-то вышло: боль- но ужъ помилу зажили съ братомъ... Ну, говоримъ, что намъ порознь чаи распи- вать: будемъ сообща пить!.. И стали... Попуталъ вотъ грѣхъ... Изъ-за сахару, что ли, али изъ чего и повздорили ба- бы... Мы съ брательникомъ выпивши бы- ли... Ну, и того, значитъ, всякъ за свое... Это пустое... Мой Янька, ты знаешь, парень хорошій, въ работѣ при- мѣрный... Анютка твоя тоже дѣвка ко- роль, и умомъ, и работой... Да и сами они ужь гуляютъ давно... Такъ какъ ты?.. — Говорю тебѣ, ладно... Вотъ подо- ждемъ Покрова... Сватай... да спи-се! И старики, повернувшись задомъ другъ къ другу, ноги поджавъ, какъ ребята, скоро заснули. Въ щель сарая тихо глядѣла луна. Гдѣ-то скрипнула еще разъ калитка, и ночь налегла на деревню, окутавъ ее се- ребрянымъ свѣтомъ всплывшей на небо луны и свѣжепахучимъ паромъ отъ хлѣ- ба и сѣна. ГЛАВА II. Сонъ счастливаго мужика. I. Спитъ „счастливый" Пиманъ и снится ему: какъ, чѣмъ и за что онъ сподобил- ся этого счастія. То было давно, лѣтъ больше полсотни назадъ. Ни мать, н и отцао н ъ съ сестрою не помнитъ, и первое, что прежде косну- лось сознанія его, былъ „міръ“ деревен- скій. Страшное было въ немъ что-то, и вмѣстѣ въ немъ было все—и защита, и сила, и правда. Помнитъ онъ, когда еще вкругъ Дер- гачей стояли глухіе лѣса и болота. Из- ба ихъ была вдалекѣ, на опушкѣ, у са- маго лѣса. Помнитъ, какъ по ночамъ собирались тутъ какіе-то странные люди; долго сидѣли за свѣтцомъ изъ лучины, пили вино и считали да прятали деньги. Одинъ былъ высокій, здоровый, съ чер- ною, какъ смоль, бородой и остро-серди- тымъ взглядомъ; ходилъ онъ всегда въ грубой синей рубахѣ и синихъ портахъ, высоко засучивъ рукава, изъ-за кото- рыхъ глядѣла мозолистой кожи, оброс- шая вся волосами, рука. Всегда подпоя- санъ онъ былъ кушакомъ, за который засунутъ топоръ. Тотъ человѣкъ, надо думать, былъ суровый отецъ ихъ, такъ какъ одинъ онъ приносилъ имъ и хлѣбъ, и похлебку, и кашу. Откуда онъ бралъ все это—не знали они. Прежде съ се- строй кормила ихъ женщина, но давно ея они не видали. Съ тѣхъ поръ одино- ко и робко сидѣли они цѣлые зимніе дни, дожидаясь, когда завернетъ въ избу тотъ черный мужикъ съ бородой, что прино- силъ имъ и воду, и хлѣбъ. Были малы они, никого изъ людей деревенскихъ не знали, только порой, по лѣтамъ, заходи- ли къ нимъ изъ деревни храбрыя дѣвки и парни, которые рѣшались пускаться въ лѣсную трущобу за малиной, грибами и клюквой. По зимамъ же было имъ жутко и страш- но, когда завывали метели и волки и вы- ходилъ изъ берлоги медвѣдь. Но не дол- го такъ было. Однажды, весной, когда еще снѣгъ не сошелъ весь, слышатъ они, какъ все ближе и ближе говоръ несется и шумъ; вотъ онь раздался въ лѣсу; черный мужикъ, что принесъ имъ и яицъ, и хлѣба, вдругъ оробѣлъ, сердито брови наморщилъ и, со скамьи не вставая, угрюмо подслушивалъ говоръ, словно волкъ, что почуялъ погоню. — Міръ!—вдругъ сказалъ онъ, какъ будто невольно, и весь задрожалъ, заме- тался; то ребятишекъ на руки бралъ, то въ подполье совался. И страшно стало Пиману съ сестрой этого грознаго слова. Не долго прошло; какъ густою толпой мужики окружили избу; другіе же дви- нулись въ лѣсъ и разсыпались тамъ, на- полнивъ его шумомъ и гамомъ. Тогда старики, съ бородами въ лопату, въ лаптяхъ, съ длинными палками, ввали- лись въ избу и, приказавши отцу явить- ся на сходку, вышли всѣ вмѣстѣ. Здѣсь, у избы, усѣвшись рядами на бревнахъ, изъ которыхъ сочилась смола золотая на солнцѣ, стали они что-то сурово отцу говорить. Что тамъ было, о чемъ гово- рили, ни Пиманъ, ни сестра не слыха- ли. Только скоро послышались имъ дикіе