b000002166

не фанаберіей... Я, братецъ, человѣкъ откровенный—прямо скажу: мы сами дво- рянство-то горбомъ добыли, оно намъ не съ вѣтру досталось, такъ я это понимаю, у меня никакихъ эдакихъ предразсуд- ковъ нѣтъ... Не мѣсто человѣка краситъ а человѣкъ мѣсто... Вотъ, напримѣръ, ты... Я надѣюсь, что ты довѣріе оправ- даешь... Ты трезвый юноша... Я бы, бра- тецъ, самъ не отказался, можетъ быть, имѣть тебя своимъ сыномъ... А ежели— фанаберія, мечтанія, фи-тю—фи-тю! Носъ кверху, еще ни уха, ни рыла не смысля— ну, братъ, извини-и!.. Тогда... — Ну, папа, вы лучше бы ужъ молча играли въ шашки. Это было бы, если и скучно, и глупо, то, по крайней мѣрѣ, безвредно, — раздражительно выговорила блондинка. — Ты ихъ, другъ мой, не слушай. Это—кисейныя барышни. Для нихъ Бо- гомъ своя полоса предназначена, для насъ съ тобою — своя. Такъ ли? А въ нуж- никъ-то тебѣ старика погодить бы заса- живать... Еще погодить бы надо!.. Ты воспользовался, что я тебѣ тутъ пропо- вѣдь прочиталъ... — Да не въ одинъ я васъ загналъ, а въ три! Взгляните-ка!—весело говорилъ Петръ и смѣялся. Смѣялся и Иванъ Сте- панычъ. — Ловокъ, ловокъ!.. Уши, братъ, не развѣшивай!—поощрялъ онъ его. — Ну, ставь еще! Воспользовавшись такимъ веселымъ на- строеніемъ, Аполлинарія Петровна встала и нѣжно погладила Петра по головѣ, пе- чально улыбаясь ему своими мокрыми глазами. „Совсѣмъ, какъ мой Петруша былъ... Также бы вотъ сидѣлъ теперь, смѣялся бы съ отцомъ", — думала она. А, между тѣмъ, въ душѣ Петра что-то совершилось. Устанавливая шашки, онъ постоянно путался. Глаза его бѣгали ве- село и безпокойно. — Я, Иванъ Степанычъ, хотѣлъ вамъ давно (это ужъ онъ привралъ: мысль у него явилаоь очень недавно) сказать... Посовѣтоваться хотѣлъ съ вами, — про- говорилъ Петръ, смущаясь, какъ малый ребенокъ. Иванъ Степанычъ, тотчасъ же замѣ- тивъ это смущеніе, придалъ своему лицу строго-дѣловое выраженіе, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ оттѣнкомъ отеческой заботли- вости. — Что такое? Говори... Говори мнѣ откровенно все. Я — человѣкъ прямой... Совѣтуйся... Я готовъ для тебя, какъ для сына, все... Аполлинарія Петровна раза два всхлип- нула. Брюнетка и блондинка, продолжая смотрѣть въ окно, однако, навострили ушки. — У меня деньги есть... да все въ бумажкахъ, въ кредиткахъ, мелкихъ, зна- читъ... Боюсь, потеряю... Да и лежатъ совсѣмъ безъ приложенія. — У тебя деньги есть?—переспросилъ серьезно Иванъ Степанычъ, уставившись глазами въ Петра, а всѣ -прочіе оберну- лись къ игравшимъ. — Есть. — Чьи же? отцовы? — Мои собственныя. — Сколько? — Сто съ лишками. Петръ отвѣчалъ, смущаясь все больше и больше. — Въ кредиткахъ, говоришь? — Въ мелкихъ все... — Ну, что жъ ты хочешь? — Говорятъ, на эти деньги билетъ можно купить. Теперь ужъ у меня хва- титъ... Проценты пойдутъ, ну, и выиг- раешь, ежели на счастье... Я бы васъ хотѣлъ попросить.. купить... А покапри- беречь... А то растерять боюсь... да и не растратить какъ бы... — Побаиваешься, какъ бы не кут- нуть? — улыбнулся Иванъ Степанычъ.— Изволь, другъ мой, изволь. Буду тебѣ опекуномъ... И билетъ. куплю, и за то- бой буду посматривать... Давай, давай! Петръ чуть не бѣгомъ побѣжалъ въ свою комнату. Здѣсь, присѣвъ на кор- точки къ зеленой укладкѣ, вынулъ онъ изъ большого конверта связку тщательно сложенныхъ кредитокъ, пересчиталъ ихъ, отложилъ нѣсколько на случай, опять пересчиталъ. Странное чувство охватило Петра. Труд- но было сказать, что заставило его от- крыть свою тайну людямъ постороннимъ, когда онъ свято и ревниво хранилъ ее отъ близкихъ, отъ дергачевцевъ, отъ сво- ихъ сослуживцевъ: было ли это непре- оборимое желаніе зарекомендовать себя этимъ „трезвымъ", новымъ человѣкомъ деревни, о которомъ говорилъ баринъ, или это просто былъ порывъ довѣрчиво- сти дѣтской, хлынувшей изъ его замкну- той души, подъ обаяніемъ добросердечія въ тѣхъ, отъ которыхъ онъ ожидалъ его всего менѣе, или же это было только проявленіемъ его праздничнаго, свѣтлаго,