b000002163

были домишки и в самой Москве, на Таганке. Да, вот, пожалуй, подлинные истоки ненависти, Ничего не поде- лаешь: распалась река — невероятно, вдруг — на два рукава, и каждый питается с разных территорий. Они еще над отдом Антонины Михайловны потешались: «В мазут полез», — и потирали руки в белых перчатках. Отец стал первоклассным машинистом, а бедная ма- ма — белошвейкой. Маму и вовсе не щадили: «Из грязи, гляди ты, да в князи...» В Антонине Михайловне все это давно истлело, а вот в Зое, оказалось, полы- хало. Год назад Зою вышвырнули из больницы с треском. Хорошо еще под суд не отдали. Загубила двух женщин, не распознав плевых болезней. А апломб жуткий! Из кабинета выгоняла больных. Перед увольнением пришла в лабораторию к Антонине Михайловне, грузная, с се- дьіми лохмами над коровьими глазами. Попросила спир- та. Антонина Михайловна оторопела, потом возмути- лась — в душе, конечно, — и дрожащими пальцами на- лила кофейную чашечку. Зоя знала, что Антонина Ми- хайловна не скажет даже Елизавете, и выпила чистого с большим удовольствием, головой замотала: «А-а! Хо- рошо!» — и вспомнила... нет, не Катину поляну, а платье, простѳнькое крепдешиновое с гипюром — шила мама Антонины Михайловны, — никогда, сказала, не носила больше такого. Не хотела Зоя ни подольститься, ни под- толкнуть ее к заступничеству — Качельниковы не могли быть приспособланцами, только в этом и оставалось род- ство, родная струйка в крови — просто расчувствова- лась. Антоінину Михайловну и струйка разгорячила. От- правилась к начальнику больницы. Палашов как раз со- брался в горздравотдел. Обрадовалась: там он мог бы и заступиться за Зою, ну, пожалеть ее... Он все мог. Говорила путано—спешила, а главное—не имела ника- ких козырей в ее защиту. У Палашова глаза инеем по- 7 Л. Зрелов 97