b000002163

Алеша спросил уже другим тоиом — небрежно и почти ласково, как взрослый: — Д а кто его обвиняет? — Ты обвиняешь, — ответил я, — ты и твой отец. Вы — как прокуроры. Алеша подался ко мне, но между нами встала Настька, встала на цыпочках, как в балете, но лицо Алеши уже опять стало спокойным и немножко насмеш- ливым. Второй раз при мне он потрепал Настьку по ще- ке, и она д аже зажмурилась, дура такая, и мне захоте- лось двинуть ее по другой щеке, чтоб свалиласъ она и закудахтала курицей. Фу! — Отцу жалко твоего Человека, — тихо, как тай- ну, сказал Алеша. — Отец сам писал заключения на его проекты и говорил, что ему жалко человека, угро- бившего понапрасну столько времени и труда. Алеша бережно потащил макет из комнаты. Лицо у меня горело: я ведь по себе знал, что даже малюсень- кая жалость обидна и противна, как подножка, чегоуж тогда говорить о Человеке! Его, оказывается, тоже жа- лели. Жалели , когда «рубили» его работу, и потом его жалели тоже — улыбались при встречах, пожимали руку, хлопали по спине и убегали прочь, забывая в ту же минуту. Я слышал, как Человек сказал Особе, что на каждом листе из его папок лежит по пачке па- ппрос. Тогда я представил кипищу с дом, выложеннуіо из листов и разноцветных пачек — такое легкое и кра- сивое сооружение, а тут вот понял, что никакой красо- ты в этом не было — просто в работе над каждым лис- том Человек выкуривал по целой пачке папирос. Зна- чит, он страшно волновался. Он работал, глотая вместо чая горячий дым, а выкурив пачку, укладывал в стопку изрисованный, пожелтевший от дыма листок. И сам Человек к концу работы становился желтым, как ли- мон. И вот эти листы, которые он называл своими де- тищами, оказывается, никому не нужны. И труд 5* 67