b000002163

Он направлялся в дом, вндимо не жела я встречать ми- лицию, и я решил встретить ее сам. Вскоре двое милиционеров вылезли из машиньі и пошагали по нашему двору, не обращая внимания на меня, положительного, опрятного, увлеченного фотогра- фией. Я нацелился на ворону, каркавшую с дерева, но незаметно перевел объектив и снял то, что мне было нужно, — милиционера. От такой удачп стало мне очень весело, я, размахивая футляром, отправился домой, но тут на пороге показалась бабушка. Она смотрела на меня с ужасом, раскрывала рот, но не могла: сказать ни слова. — Ты чего? — испугался я, и бабушка, наглотав- шись наконец воздуху, сказала, что это... что деду... что деду плохо. Что очень плохо. Я растерялся и вместо того, чтобы броситься к деду со всех ног, пошел к нему на цыпочках. Дед навзничь лежал на полу, и глаза у него были желто-белые, точно вымазанные яйцом, которое он не успел доесть. Он мотал головой и хрипел. А меня от ис- пуга пробрал такой холод, что я стоял как заживо за- мороженный, пока не появилась в комнате бабушка и не заговорила с порога: — «Скорую»!.. Скорее, сыночек, «Скорую»! — И я почему-то как вошел, так и вышел из комнаты — на цыпочках. Потом, пока «Скорая» собиралась и ехала, а дед умирал, я стоял на улице. Я не плакал, и было очень стыдно, что не плачу. Из-за этого стыда я почти не жа- лел деда, а потому становилось еще стыднее. Вокруг меня все было живьім: ходили куры, гомонили птицы и водитель-милиционер прогуливался рядом со своей ма- шиной и неодобрительно посматривал на меня. А потом примчалась «Скорая». Я проводил врача до двери, сел на мягкую от пуха скамейку деда, и тут в первый раз захотелось мне, чтобы снесли наш дом, чтобы рассели- ■43