b000002163

Так они горевали от нового погрома, но втайне, по- моему, и радовались — ведь теперь им можно было пожаловаться в милицию на хулигана и прикрыть жа- лобой свой «шахер-махер». Плохим людям нет худа без добра. И я возненавидел Хунастькина: от дураков и пьяниц, даже добрых, зла, оказывается, не меньше, чем от таких, как Боцман с женой. Боцман в пиджаке на голое тело трусцой выбежал на улицу. Теперь супруги были вместе, они в панике но- сились по двору, но никак не могли отыскать место, от- куда можно было бы посмотреть, что делает за окном Хунастькин. Такое место было на колокольне. Мы ви- дели, как он лежал в комнате, уткнуэ в пол лицо, а плечи и спина у него тряслись. Оглоусу уже не смеял- ся. Он молча смотрел на трясущегося отца, а потом не выдержал, заорал как резаный: — Оглоусу-у! — и метнул стакан — «разводящег захваченного на колокольню. Сверкая гранями, летел в супругов стакан и, мне казалось, увеличивался в раз- мерах, пока те не сиганули с пригорка. Стакан разбил- ся, брызнув светлыми осколками. Чап залаял , как зверь, и мы кинулись вниз по ступенькам, по площадкам, по гулкому сводчатому коридору. У резной двери я остановился, чтобы забрать остав- ленный Алешей фонарик, и примчался к выходу, когда все уже выскочили из церкви. Дзерь была прикрыта, и в щель я увидел Боцмана — тяжелыми шагами он про- топал мимо, наверное, к телефону-автомату. Я выскочил на улицу. В отдалении на остановке от одной двери ав- тобуса к другой метался Чаг». Метался до тех пор, по- ка Настька не выпрыгнула и за ошейник не втащила его в салон. А я стоял в пыли под горячим солнцем и на это смотрел. Один. Автобус наконец ушел. Я прокрался на кухню, что- бы почистить одежду, и там из окна увидел уже здо- рово надоевшего мне за сегодняшний деиь Боцмана. 42