b000002163

пригорке, стоит рассерженный Борька, которого я на- зывал теперь не иначе как Оглоусу. Настька вскочи- ла и приказала братцу прннести воды. Он не понял, а Настька сказала хрипло: — Ну, быстро... там, под бревнами... ты же знаешь... Оглоусу нагнулся и стал шарить под бревнами старо- го сарая, бормоча про себя какие-то угрозы. — Д а быстрей ты! — поторопила Настька, и Оглоу- су извлек-таки «разводящего» — щербатый стакан с блестящими гранями — и поскакал к колонке. И тут случилось чудо: Алеша ожил! Он удивленно, как поутру со сна, посмотрел вокруг, перевернулся на бок и захо- хотал, надрывая животик. Тот самый животик, в кото- рый, я думал, он был сражен как насмерть. Я не мог уже броситься на него, но не потому, что у меня про- шла злость, не потому, что он был лежачим. а просто потому, что его, оказывается,' нельзя было уязвить. И я тогда засмеялся, как ничтожество, как подхалим — так, наверное, ему и Настьке показалось. Примчался Оглоусу. Настька выхватила из его руки стакан, и мы умылись. Алеша только провел ладонью по рубашке и брюкам, и грязь слетела с него, как с гу- ся вода, он только плеснул водой на лицо, и от крови под его носом тоже не осталось ни пятнышка, а у меня, сколько я ни терся, ни мылся, ни чистился, все еще текло из губы, а одежда оставалась такой, словно я ту- да и обратно переполз вспаханное поле. Алешины глаза смотрели весело, и под его взглядом Настька вздраги- вала и тихонько смеялась. Я сказал, что он здорово де- рется, и спросил, кто его этому научил. — Отец, — ответил мне Алеша. Одно время я произносил это слово как волшебное, и не вслух. Это было тогда, когда бабушка пообещала, что скоро приедет мой отец, но он не захотел, не прие- хал... И слово не пригодилось. — Вернее, не отец, — поправился Алеша. — Отец 36