b000002163

у страха не только глаза велики — у него еще множе- ство рук. И эти руки — так показалось — ощупывают меня. Я схватил ковш и стал размахивать им как па- лицей — разгонять «призраков», но ковш развалился, развалился и мой страх, но зато возникла и принялась мучить меня жажд а . И я принялся ходить из угла в угол и мучиться, а потом у меня возникло новое желание, и я стал в нетерпении переступать с ноги на ногу, как бе- гун перед стартом, но в том-то и дело, что бежать было некуда, потому что, как и у всех в доме, туалет у Хуна- стькинЫх — во дворе. И хотя вокруг бьіла такая тьма, что хоть выколи глаза, я зажмурился, чтобы лучше вспомнить Настьку. И руку протянул, как Человек к го- лове Особы, и опустил руку, и коснулся мягкого, живо- го и теплого, и не испугался, хотя не сразу понял, что это Чап подставил мне свою голову. Я погладил Чапа, и от радости он едва не повалил меня, ослабшего от всего, чего мне недавно так сильно хотелось. Но ведь если бы я не был заперт, возможно, ничего этого мне не захотелось бы и, уж во всяком случае, я справился бы с любым желанием очень просто — исполнил его. Разве только не решился бы погладить Настьке голову. Выхо- дит, сильнее всего свобода? Снова обошел я все окна, подергал замки на ставнях и опять убедился, что на- дежно заперт и что ни одна душа не знает, что я здесь. Правда, Боцман, может, и догадался, но тогда уж луч- ше, чтобы не знал совсем никто, потому что Боцман, если и притопал бы сюда, гремя ключами, то раныпе, чем выпустить, он по-другому иаучил бы меня любить свободу. Он ужасно обрадовался бы, увидев меия в унижении, и не только потому, что сейчас его слабые мозги болят от загадки, кто едва не сломил ему шею, но оттого, что он сам унижается больше всех и поэтому любит, когда унижаются другие. Но я-то унижаться не хотел. Я^хотел быть твердым, как камень, и не выпро- сить свободу, а добиться ее. Я подошел к стене, за ко- 24