b000002163

только любовью. Но неужели проходит, растворяется в тумане быта главное, вечное? Тут, перед серыми расплывчатыми за окном коробка- ми домов, усомнилась в том, что любят вопрекн всему — не за что-то великолепное, а лишь вопреки, — а еще недавно была уверена в этом. Ничего не сказала, только смотрела, куда и он, на румяный краешек неба. И он промолчал. С Почаевской не увезли кое-какие вещи. Чего толь- ко не накопилось — особенно в чуланах и сарае — за несколько десятков лет! Вечером Сева выставил у бордового кирпичного бо- ка дома громоздкую и мелкую утварь, к утру она исчез- ла. На следующий день Лиля помогала ему. Утомилась и встала на плитах крыльца под теплым солнцем. Сева вынес из сарая пару огромных, как колокола, чугунов, в которых варились когда-то на всю родню великолепные полетаевские студни. И вдруг рядом с ним из густых лучей мгновенно отлилась золотистокожая голубоглаз- ка Люба-бухгалтерша, задрала кудрявую головку и плавно развела руки, как бы готовясь упасть ему на грудь. Коготки босых ее ног сжимали и разжимали яр- кую траву-мураву. Лилю передернуло. Когда Сева вер- нулся, спросила: чего ей надо? Он ответил с задумчивой полуулыбкой: ей-то, сказала, ничего уж не надо, а вот управдому надо поговорить с гражданкой Полетаевой, он даже специально из отпуска выйдет. Ранним утром, до занятий, Лиля забежала на Поча- евскую за медной керосиновой лампой — надумали с Севой собрать уголок старинного быта — и вытащила из почтового ящика открытку для Антонины Михайлов- ны, не удержалась — прочла: свекровь срочно вызыва- ли в домоуправление. От Антонины Михайловны открыточку скрыли — 249