b000002163

выедут с Почаевской, так что не о чем и разговариг вать. Хотя ни одна из Люб-претенденток не общалась с Лилей, она немного знала обеих. Смазливая, с пушком над приоткрытым ртом бухгалтерша жила в доме с про- шлой весны и ходила по двору мягкими и упругими ко- шачьими шагами, приопустив неперегоревшие глаза. Лиля видела, как она, завидев Севу, вскидывала голову и как здоровалась с ним — с полустоном-полувздохом. Стыд! А Трушкина была «баба-бой». Антонину Михай- ловну и Севу ненавидела. Сами виноваты, презирали ее — за дурь, за наглую спекуляцию мануфактурой, и она отвечала громовым хамством: до мертвой ночи, а то и до утра крутила за жиденькой стенкой Севиной ком- наты пленки с песнями «Бони эмов» и отечественными шлягерами, а уходя «на проминаж», часто привязывала к той же стене Арго, этого пса-великана. Выл пес как на кладбище. Правда, в этом грохоте и вое получилась долгая — с год — пауза: Люба рожала и вскармливала сына, выписывала из района гривастую мамашу, и ок- репшая семья расползалась по четырем внезапно осво- бодившимся комнатам. Потом Люба развелась с Труш- киным-младшим, усатым водителем автобуса. У Любы появились мужики, а у отца и сына Трушкиных — ба- бы. Мужики и бабы, случалось, сшибались лбами на той темной и крутой лестнице. Все заглушал «музы- кальный» грохот. Теперь Люба, видно, размечталась о полетаевской квартире с отдельным парадным вхо- дом. Да бог с ними, с обеими Любами. Противников нуж- но иметь достойных, и не разменивался бы он по мело- чам, не выставлял себя наивным чудаком. Кто стал бы держаться за старую квартиру, не думая получить но- вую? Уж если хлопотать, то нужно мотивировать жестче и проще: не могу, нё желаю жить с матерью и женой. Но дёло не в том. Он не ввязался бьі, не вылез на- 213