b000002163

к готическим окнам, за которыми столько простора; к широким дверям, из которых запиралась только одиа —- с помертвелой табличкой: «Санктъ-Петербургское обще- ство страхования. 1858 годъ»; к замшелой скамейке под зелеными клубящимися шарами лип!.. Р азве она не зна- ет, как он привыкает и помнит?! Казалось, знала все, и его настроение ей очень не нравилось. Решила поднять его на смех, сказать, что дела его — дрянь, он ведь хочет, чтобы его считали удачливым — бедный, к удачам идут напролом или не дыша подстерегают в засаде, — вот пусть и спо- рит с ней, опровергает, становится собранным, как умеет. — Какой же ты несчастный! Я очень боюсь, как бы с тобой не случилось чего. — Оиа с удивлением чувство- вала, что голос ее пропитывается искренней издевкой. Он что-то понял, покраснел, сказал ліестко: — Ну ты это брось! Теперь нужно было вразумлять его, чернить эмоции, от которых — в полушутку — он мечтал избавиться. Но, что греха таить, они нередко управляли им. — Вот тебе наглядный пример поступка из ряда вон, твоего собственного поступка: человек вдруг отказы- вается от того, о чем недавно страстно мечтал. — В этом нет ничего удивительного. И потом: чего это я хотел страстно? Новой квартиры? — Он засмеял- ся. — Ну ты уж скажешь! — Так ты действительно отказываешься? — Я просто не стану выписываться отсюда. А вы все пропишитесь на Молодежной. Она тоже искренне рассмеялась: — Прости, что напоминаю: у меня есть своя мама. Мне уж лучше жить с ней всегда. — Я буду с вами, а сюда — приходить работать. — Дендрарий? Питомник? Лаборатория? — Скромный уголок для работы. 210