b000002163

ников Люлнных — до сих пор старожилы города назы- вают уютный с зеркалами магазин в центре «люлин- ским» — и насмерть рассорилась с хозяйкой... Под конец раесказа Сомова всплакнула мелкими, как брызги из пульверизатора, слезами: — Эх, жизнь — избушка на курьих ножках! Ну ра- зочек, ну встань к нам передом!.. Лиле очень не нравилось, что подробности о чело- веке — да, увы, больше пикантные — узнают быстро по- сле его смерти. Какая-то вспышка общего интереса и потом — стремительное угасание. Однако Аглая Моде- стовна тут же принялась вспоминать Севиного отца. Лилин безмолвный глас она, безусловно, не слышала, но говорила долго из-за особенности несколько раз к ряду повторять сказанное. — Павел Сергеевнч!.. Какой был человек! Да. Щед- рый, умный, деликатный. Сколько он добра делал и тут же забывал. Да. Бывало, принесешь ему деньги за дро- ва... «Помилуйте, Аглая Модестовна, что за дрова? Я что-то...» — «Да за березовые, — скажешь, — пять кубов-то». Улыбнется: «А-а, простите. С меня удержали, я думал, что вперед. Я, знаете, себе в июне привожу». Да. И по ночам все работал. Глубокой иочью у вас в окошке свет... Да. — И опять: — Павел Сергеевич щед- рый, умный. Сколько добра делал... А у самого лампа жжет глаза до утра. Под бумажным абажуром. Да... Антонина Михайловна бросала красноречивые взоры на Севу, да его вскоре призвали на кухню повеселевшие мужики. — Теперь таких людей, как Павел Сергеевич, днем с огнем поищешь. Стыдились... Свое отдавали, — сказала Косарева и тяжело задышала. Лиля приоткрыла форточку и тоже вышла иа кухню. Мужики смолили сигареты. К °СТИКУ сегрдня во вторую смену. Жоре неизвестно в какую, а у нреподавателя Ген- надия день стоит, как сказала мать, двадцать пять руб- 208