b000002163

какого-то Козырева их покрыли темной вагонной крас- кой — у него иолучились малиновые, огорчался: не по- нравятся маме; бегал за другими красками, разбавлял, перемешивал, добивался приятного колера и ползал с кисточкой и вонючей банкой по ненужной ему квартире. Менял треснутые стекла, разбитые выключатели, чинил разболтанную плиту, врезал замок и говорил, что дел там еще уйма. Побелили потолки и оклеили стены ма- ляры из ЖКО , а остаточные куски обоев унесли с собой. В этот серый и почему-то очень морозный день он не возвращался долго. Лиля сама припозднилась в школе и только в девятом часу позвонила «с уголка», от хлеб- ного, чтобы удостовериться, что он жив, здоров и не ушел к своей колдунье, и иепугалась, замерла, слушая потрескивающие, словно хворост под огоньком, гудки. Не помня как перенеслась на Почаевскую. Стрельчатые оюна были черней сажи. Почернело все вокруг... Он пришел через полчаса, через полжизни то есть. Откуда-то со двора. Молча поднялись на высокое, как все в этом доме, крыльцо. Тяжелые гранитные ступени шатались под Лилиными ногами. Думала: пил у Жорки Лушина. Но нет, Сева •— трезв и чист, как стеклыш- ко, — был «совсем в другом месте». От одного такого иамека Лиля могла сойти с ума, умереть. На грудь лег- ла холодная тяжесть: —- Значит, ты был у женщины? Ну и как она? Кра- еиза по-ирежнему — дико, необузданно?! Несмотря на свои тридцать лет? Прямо между ними ударилось об пол смоляное ила- мя, и Сева отвернулся и стал убирать у себя на столе — серые корни в баиках. Кории, похожие на руки. — Нет, эта женщина постарше на полсотни лет, — сказал он. Лиля, задыхаясь, вонзила в него последнюю, самую отточенную стрелу: — Ах, да, колдуньи ведь не знают возраста. 200