b000002163

ских степях, потом выехала в Ярославский округ нату- шение вспышки малярии. Саму прихватило. Уже дома, теряя созиание, тряслась на сундучке, и отец с мамой набрасывали на нее одеяла, шубы, пахнущее родным домом тряпье — все, что могло хоть немного согреть. Выжила, окончила рабфак и была направлена на Смо- ленщину — вытравлять вошь. Отчетливо помнятся эти низенькие с земляными полами хаты смоленских дере- вень... Училась в институте, только защитила диплом, как грянула война. На передовую не попала, это прав- да. Работала в тыловом госпитале — тысячи пробирок с кровью раненых, тысячи анализов! Хорошо лечили, по крайней мере, старались хорошо лечить — по всем пра- вилам медицины. Два послевоенных года жили впрого- лодь, а тут еще пленная немчура — стучала в двери, забиралась на крышу соседского тамбура и глядела в полетаевское окно голодными глазами: «Матка, дай поесть, матка!..» В то время она выглядела' гораздо старше своих лет, носила в паспорте фотографии отца и брата, веселого умного мальчика, павшего в сталинград- ских степях. Сердце обливалось кровью, но она давно выучилась пересиливать себя. Варила немцам картошку, кормила. Аккуратно поев, они раскладывали на столе семейные фотографии, отснятьіе в сытые довоенные го- ды. Просили ее посмотреть. О, как хорошо понимала она этот последний жалкий маневр плененного врага! Возвращаясь с ордером, Антонина Михайловна не чувствовала слез, они устраивались по морщинам и лишь слегка увлажкяли лицо. Она не плакала, уже почти ра- зучившись плакать, — это ветер и первый мороз выбива- ли слезу. Только дома заметила, что ордер-то без печати. Пос- ле праздников привела документ в порядок, получила наконец ключн и пошла туда с Севой и Лилей. Едва они вступили в пустую квартиру на Молодеж- ной, как половицы «заходили ходуном». Сева присвист- 180