b000002163

и, как он говорит, разошлась: картошку он не любит, а ведь ест дома за милую душу. — Уймись. Запасу двадцать кэгэ макарон, — за- смеялся он и хотел уйти поплавать, но она ие уня- лась: — Ну ладно, картошку исключим из меню, будем, как лаццарони, питаться одними макаронами. А уме- ние исподволь, не задев никого, добиться своего? А гиб^ кость-то чем заменить? Он вяло опустился рядом с ней. Посмотрел не ми- гая. Оба знали, «чем заменить» —• даром, вот чем, огромным, как талант, даром. А есть ли он, господи, кому известно до одного прекрасного или несчастно- го дня? На сексуального деда пыталась натравить Севу не только потому, что давно старалась пробить брешь в, кондовой, унаследованной от отца стеснительности. Тут скрывалась боль покрупнее. Когда Коноплев начинал свою большую битву или игру — что, в сущности, было равнозначно — за под- готовку и защиту диссертации—и ие на шутку, как всег- да, советовался с другом, Сева вдруг увлекся. Филолог Коноплев и бывший инженер Полетаев закопались в со- циальной психологии. Особенно заинтересовали Севу поступки, не подчиняющиеся простым логическим моти- вам. На светлом столе появились жизнеописания разно- великих людей, большущий англо-русский словарь Мюл- лера — Сева раздобыл непереведенные работы, — к щ пы исписанной бумаги. Необычные поступки он наход- чиво мотивировал какой-то чудной, недоступной для всякого логикой, чаще всего неосознанной, и все глуб- же уходил в этот «подземный слой», где шумели, сто- нали реки сгинувшего времени, зияли «гіропасти карсто- вых пещер». Великолепное и неразумное увлечение.