b000002163

лы», — гнал свое старик. — Пойдем ко мне жить». На быструю неудачу сокрушался весьма натурально: хлопал себя по острому колену, так тряс грушевидной головой, что она только чудом не слетала на пуп от- казчицы. Вскинув на плечо суму, уходил прочь, но вско- ре уже кричал во вздымающуюся из морской пены зам- шелую бугорчатую спину пляжницы: «Пятнадцать кило- грамм риса... гречки... макарон... Пойдем ко мне жить!» Странный старик. Без слез над ним нельзя было по- смеяться. Лиля обратилась к Севе: почему бы ему не расспросить деда, ведь интересно, что у него на уме. Сева отозвался нехотя: — Шутовство с приветом да кое-что еще. — А вдруг не так? — Ну возьми и поговори с ним сама, если, конечно, не боишься бабушек. Лиля оскорбилась и отвернулась. Этот субъект не мог быть легким на общение. Мешала стеснительность. А ей — еще болыпе, чем ему. Оба не любили это друг в друге. Застенчивость — непростительный инфанти- лизм — делала хрупким его еще какой твердый харак- тер. У Лили срывались язвительные замечания, вроде: «Гибче, гибче с людьми, мальчик, и без стеснения, будь гуттаперчивым». Он холодно и метко отправлял булыж- ник в ее огород: «Детка, я, по крайней мере, с каждым обхожусь так, как думаю, он заслуживает». — «Твои отношения блестяще иллюстрируют твои обхожде- ния», — парировала она. Да , он был мастак портить от- ношения. Некоторым все-таки спускал, Коноплеву, на- пример, все его нахальство, назойливость. Она так не могла. Наоборот, с чужими, даже известными негодяя- ми обходилась доброжелательно, не подавая вида, что знает, к т о они есть. Слаба, что поделаешь. Но про него знала: мог быть гибким, как прелестная девчуш- ка, исчезнувшая со своими противоборствующими родй- телями. Мало ли что — не любит! Лиля не удержалась 159