b000002163

ку», чтобы денек-полтора позаннматься спокойно свои- ми делами, — как Коноплев не замедливал. Какое-то чутье. В других делах — и в амурных тоже — Коноп- лев мог увязнуть по уши, но вот в вьіборе друга... Хо- дил в Севиных туфлях на высоком каблуке, а той со- пливой зимой — в тулупе, доставшемся Севе от отца, начинал загораться темой, в общесгве — передавали — любил козырнуть фразами друга, какими Сева сыпал мимоходом, без всякой значимости. Ничего особенно- го. Коноплев не бедняк и природой не обижен. От- нюдь — и американские джинсы, и бобровая шапка, и очень недурные наметки для диссертации... А вот нрави- лось Севино. И все. Волчий глаз такси мог вспыхнуть у полетаевского крылечка за полночь. Пиджак, куртка или тулуп — нараспашку, лицо мерцает луной в пушис- тых облачках «баков», а глаза, полупьяные, полусумас- шедшие, слегка косят, обожают. «Господи, как тут, ду- маю, мой семейный? Никак, совсем погряз в хозяйствен- ных делах?! А я тебе соску привез. Ничего не рано. Д а за такой по Москве... Господи, Лилечка, ты тут от- куда? Ну вот, пошутил, а твоя супруга ишь как наду- лась...» Лиле скоро рожать, и глупые шуточки Коноплева ей не нравились. Но — что там Сева! — сама свекровь жаловала гостя, улыбалась опухшим лицом. Коноплев не отпускал Севу с кухни — любил с ним с глазу на глаз. Но было однажды, еще за год до появления Варьки... Антонина Михайловна маялась в глубокой простуде, но больничный не брала. Только Сева ушел в дежурную аптеку, как появился Коноплев. На этой же кухне окружил Лилю купеческой шубой. Дыхание прерывис- тое, глаза накаленные, умоляющие и требовательные, один косит сильнее обычного. У Лили сердце тяжелеет, а руки вянут под жаркой коноплевской шубой. Крик- ни — свекровь спит чутко и поднимется не к добру: всем срам и расстройство. Задушила бы Коноплева. 150