b000002163

что Настька уже не кривит губы, а улыбается собаке. Выходит, Чап просто обрадовался тому, что Настька развеселилась. Выходит, он совсем не дураком оказал- ся, этот Чап. И я начал спускаться вниз, чтобы погладить умно- го пса. Но тут за спиной у меня ухнула дверь и во двор вы- плыла из своей квартиры Кровь с молоком, выплыла, качаясь, как ладья на волне. Рукой она прижимала к пухлому животу сияющий таз, а в тазу іблистало белье — белое и красное, точно кровь и молоко. Она надвинулась на меня раздутой, как паруса, грудью и спросила: «Хунастькины-то переезжают, что ли?» Я за- смеялся и покрутил пальцем у виска: соображать, мол, надо, тетя! Кровь с молоком отвернулась и принялась развешивать белье, а сама все переступала с ноги на но- гу, как на раскаленном песке — видно, так здорово жгло ее любопытство. Я же на этот счет был спокоен; потому что ведь каждому должно быть ясно, что Насть- кины родители никогда не переедут из нашего старого дома: отец ее «всю дорогу» пьет, а мать, вечно растре- панная и сонная, трясет половики в конторе. Как будто у них нет фамилии, в доме зовут их Хунастькиными, по- тому что живут они худо, а самый стоящий человек у них в семье — Настька, быстрая — не ходит, а лета- ет, во девчонка! И в руках у нее горит работа. Насть- кин отец частенько возвращается домой, как говорит бабушка, «не в ногу», но со строевой песней про «не плачь, девчонка». А на Настьку иногда что-то нахо- дит — тучка на небо, и она начинает задаваться, вот тогда мне хочется, чтобы она заплакала, но, заплачь она, я удивился бы этому не меньше, чем дождю с без- облачного неба. — А ну, подвиньсь, — толкнула меня Кровь с мо- локом. — Подвиньсь с дороги-то! Наш старый дом бабушка зовет «утопия». С виду он