b000002163

— Тонечка, я призываю тебя к мужеству. Надо взять себя в руки и подумать о своем здоровье. — Бред ка- кой-то. Тася, видимо, быстро погружалась в свое горе. — Да что вы все расхныкались?!—прикрикнула Ели- завета, встала, одернула на груди кофточку и завела: — Сладкой я-агоды то-олько го-орстка, го-орькой я-агоды два-а ведра-а. — Взмахнула руками, и грянул Василий. Арго, вывший аккуратно — в стенку к Полетаевым, — с визгом отскочил прочь. Сватья Галина Андреевиа заходила редко. Приведет Варьку, посидит недолго... Антонина Михайловна мин- дальничать не привыкла, у нее «все, что есть в печи, то на стол мечи». Не хотите — неволить не станет. Гости привыкли — как дома. Так повелось с тех времен, когда и сильные характеры крошились, как сухая глина, вы- лепливались новые, устремленные к знаниям и справед- ливости. Да, крошева было мкого, и не все сцепилось в твердые куски. Но Качельникову, отцу ее, не надо бы- ло ни меняться, ни приспосабливаться, он давно стал та- ким, каких звало лихое и юное время. Рассказывали, что еще по поручениям Федосеева велонтихую антипра- вительственную пропаганду в железнодорожном депо. После полной победы революции крепкий, бронзовый — солнце в двадцатых палило жарко и зло, — с черно-ры- жеватым чубом и грустно-веселыми глазами летал на дымных паровозах по двенадцать часов в сутки. Вся крепкость бронзы шла в дело, в житейских заботах отец был мягок и податлив, как желтый воск свечи под лам- падкой, которую зажигала мама Антоцины Михайловны. Робкий мамин голос с годами загустел, и отец ни в чем не прекословил ей. Молча и стыло слушал ее монологи к богу — он не верил, но в партию вступил только в августе сорок первого. Рядовой, как и был, машинист, 108