b000002163

блюдо мясной фарш с такой силушкой, что листья гера- н'й дрогнули на подоконнике, а жесткий парик нахло- бучился на лоб. — А когда меня хотел скушать Мидия — я взято.к іне даю, я его быстро — за ушко и на солнышко. Во всем Сухуми запахло жарѳным. Это что — не дело? А когда Аветик, Ашотов племянник, полез на кран, чтобы отвести стрелу — она месяц болталась над прачечной, — и сломал иогу, а ему засчитали бытовую травму, я до- билась ему больничного. И это, по-твоему, не дело? А когда Птоломяны горели, а пожарники приехали ту- шить головешки... Нпкого из названных лиц Антонина Михайловна знать не знала, а Елизавета видела их, надо думать, не чаще раза в год. Она вообще что угодно могла вспо- мнить и вытащить на божий свет. Бушевала баба, а в глазах резвились черти. — Где горит? Что? Ну это разве костер?! Может, дровишек подбросить? Осинки, а? — Сева вышел на кухшо похулиганить. Заспаінный, в одних брюках. Ели- завета накануне угомонилась только в час, и он потом еще сидел. Благо на выходной. Все сразу потухло. Ан- тонина Михайловна приступила к лихорадочным сборам в больницу: поступил тяжелый больной, и ее срочно вы- звали сделать общий анализ. Звонили как раз перед Елизаветиной вспышкой. Наверно, уже машину отпра- вили. — Севка, ну почему, спращивается, у тебя мать та- кая неверующая и непонятливая? И в кого она? Антонина Михайловна прислушивалась у зеркала. Родителей Елизавета вспоминала в минуты неприятпо- стей, но в годовщины обязательно устраивала поминаль- ные обеды у себя в Сухуми, а то и специально приезжа- ла сюда, ходила на могилки и плакала, заказывала по- минание в Успенском соборе. Наверное, мать не в вас, — глухим голосом тянул' 99