b000002163

Боцман захохотал, и Настька, так мне показалось, тоже легонько хихикнула внизу на тропинке. Я спрыгнул с колокольни на крутую, громыхнувшую под ногами крышу, столкнул как бы невзначай на Боц- мана мокрый ком известки и по пожарной лестнице сле- тел вниз. Я уже тогда знал, что никогда не смогу за- быть про это Настькнно хихиканье. Вечером, качая выпуклым, как бочка, задом, Боц- ман приходил жаловаться моей маме, но от его пори- стого лица несло спиртным, короткие ноги его и длин- ный язык заплетались, и мама выставила Боцмана вон. А из-за белых клякс, которые галки наставили на моей куртке, Кровь с молоком пыталась прозвать меня «Птичьим пометом», но страшная кличка не прижилась. Я уехал, считая, что на всю жизнь поссорился с Настькой. Но вчера, когда я встретил ее, то сначала обмер, а потом затараторил от радости, а Настька, длинная, худая и звонкая, как бамбуковое удилище, и не посмотрела мне в лицо — она оглядела мою одежду и сказала, словно брезгуя: «Фу!» Я так обалдел от оби- ды, что не сразу заметил собаку, подскочившую ко мне. Собака была черная и с белым сердечком на грудн. «Фу!» — повторила Настька, а собака миролюбиво по- качала хвостом и принялась обнюхивать меня. Как кошке, я велел собаке: «Брысь!» — и все испортил, по- тому что ведь Настька не могла признаться, что ей приятно видеть меня, не могла же сразу, потому что после того случая с пометом я здорово накрутил ей хвоста. И сейчас, наверное, она думала, что мы вместе станем восхищаться собакой и незаметно помиримся. Но когда я понял Настышн ход, было уже поздно, она сказала важно: «Чап, рядом!» — и пошла прочь по дво- ру. Ее новый дружок почесался и бочком побежал за ней. Пониже хвоста у Чапа охазалось такое же белое, 8