b000002163

из жизни положительных мальчиков, но мне очень тя- жело и жалко его слушать: у деда часто пересыхает во рту, и, когда он говорит, лицо его становится совсем больным — похоже, что в сухой, как вобла, его язык впнвается острая косточка. Опираясь на палку, дед выходит принимать воздуш- ные ванны. С колокольни я хорошо вижу его, а он меня — нет, потому что сидит с опущенной головой и смотрит в землю. Над ним кружатся мошки, а надо мной — гал- ки. Я жду, когда появится во дворе Настька, и не могу дождаться. Мы поссорились до моего отъезда. Тогда я так же прохлаждался на колокольне. Настька заметила меня и принялась что-то кричать. Я просил ее замолкнуть, объясняя это на пальцах, как глухонемой. «Замолчи, — говорил я на пальцах пронзительной Настьке. — За- молчи, пожалуйста, потому что внизу стоит Боцман. Вон он, рядом, на церковном крыльце, не видишь, что ли?» Боцманом у нас во дворе звали мужа нашей сосед- ки по прозвищу Кровь с молоком. Все так и говорили: «Боцман» да «Боцман», хотя он ни на чем не плавал, разве только на разбитом корыте. Это точно. Так вот, этот самый Боцман стоял на крыльце, как на капитан- ском мостике, и нацеплял на перила целую сеть белье- вых веревок. «Да замолчи ты, Настька!» — Я показал ей, дурехе, два кулака, но это увидел и Боцман. Он спер- ва просто молча раскрыл рот и постоял так немного, а потом прямо весь затрепетал, забился в тугих вере- вочных сетях и наконец закричал — страшным голосом закричал, благим, как говорит бабушка, матом. Мне было на это наплевать, но Боцман перепугал галок, она взмыли, осыпав меня белыми клейкими очередями, — и 7