b000002161

дорогое, дабы он не уходил, как, я смутно предчувствовал, уже навсегда. — А что случилось тогда, до снега, с Тетеркиным? — спросил он, подвигая мне кулек с тыквенными семечками. — Ты его под- ковал? — Была нужда. Сам грохнулся. — Да -а , — протянул Коленька и встал, задумался о чем-то. — Ну, по пентюшам? — Вот тебе и на — по пентюшам. Д а ты соображаешь ли своей головой, что надо лабораторные сдавать, зачет?.. Он послушался. Я достал методички. — Ого, богато зажил!.. — обрадовался Коленька. Мы оформили несколько лабораторных, и он ушел. Преподавателей Коленька ловил уже один и, видно, не стараясь особенно. Я готовился к экзамену по начерталке, раздобыл и кое- какие учебники, пособия и в два дня постиг науку, о коей до того имел смутное представление. Наука оказалась прекрасной, а постичь ее можно было только воображением. Д л я начала требовалось мысленно удалить фон, — стены, стол, морозные узоры на стекле и даже мою любимую сирень под окном, то есть создать, как говорит- ся, перед мысленным взором пустое пространство, потом вписать в него какую-то геометрическую фигуру, состоящую из одних ярких цветных линий, и производить над ней красивые опыты — заставлять как бы бросать тени на различные плоскости, ловить эти тени, все разрушать, чтобы опять сотворить капризную подвиж- ную фигуру. Так, вроде, представлялась мне тогда приятно удивив- шая наука. З а два дня до экзамена мы встретились с Коленькой в узком коридорчике, ведущем из большого холла к библиотеке, он, как мне кажется теперь, искал меня, чтобы сказать что-то важное. И, надо было так случиться, здесь же остановилась, чтобы поговорить с под- ружкой, та самая девушка, в сердце которой я угадывал высшие добродетели. Теперь добродетели, истинные и мнимые, теснились в одном сердце, переполняли его, и сердце, видимо, указывало девушке на меня. Нет-нет и, пересиливая стеснение, она наводила на мое лицо большие глаза — расцветшие, зеленовато-коричневые с темной подвижной глубиной. Нет ничего живее, притягательнее таких мерцающих глаз. Упиваясь этой воздушной близостью, я не забывал общаться с Коленькой, но что говорил — не помню. Ее голос — чистый и теплый — я слышал так близко впервые и тут же запоминал отдельные слова, они звучат до сих пор. Когда она отво- дила глаза, оставались шевелящиеся губы и точеные — иначе не- мыслимо достичь такого совершенства — линии носа. От всего ее лица можно было заболеть, что, разумеется, и случилось. (А позна- комились мы только через год ). Сделать знак Коленьке: вот, мол, она, 101