b000002161

Вот что значит сила оскорбленного самолюбия — слепит, дово- дит почти до идиотизма. Однако мог ли я еще недавно хотя бы представить себе, что стану отстаивать честь — свою и симпатичного человека — не умом, не гордым бестелесным поступком, а легкими, сильным тогда сердцем, всей утробой? Горько и обидно было созна- вать это. Тем не менее, я владел безотказным оружием против Крылькиных и вольно-невольно оттачивал его. Как-то в коридоре я услышал фразу, брошенную Тетеркиным за моей спиной: «Темная личность! Я вам говорю — темная». Спина у меня странно погорячела. На «Трудовых резервах», кроме бега, мы играли в футбол. Любимая, благословенная с детства игра! Тут я не унижался до сведения счетов с братьями Крылькиными. Они и без того выгля- дели забавно, гнали изредка достававшийся мяч, как гонят его боль- шие псы — толкая обеими лапами, грудью, мордой и, в конце кон- цов, далеко отпуская от себя. На следующем занятии я прошел по- ближе к Тетеркину и, подняв невысоко мяч, начал постукивать снизу по нему. Тетеркин махал вытянутой ногой, пытаясь достать этот злящий, глухо поющий шарик, но все напрасно — каверзный мяч уклонялся, дразнил, а незадачливый футболист трудился все самозабвенней. Случайно он мог ударить меня в живот, это было куда вероятней, чем достать мяч, и, когда круглая мишень оказа- лась совсем рядом, вскинул ногу да опять мимо, заохал, опустил- ся на корточки. Потом я шел мячом по правому краю, а он, прихра- мывая, отступал по левому, и я сделал туда навесную крученую передачу. Ему показалось, что мяч опустится впереди — прямо на ногу, он резко прогнулся и со всего маха грохнулся навзничь. Стоял морозный и бесснежный декабрь, земля окаменела, и он сильно ушибся. Сгоряча еще вскочил, но тут же повалился — закончилась игра. На душе было тяжко, муторно. Д ва последних дня никак не разгорались, чахли от недостатка света, вился серый снег. Больше Тетеркина, отлеживающегося в общежитии, беспокоил меня Коленька, тоже почему-то не пришед- щий. Он и раньше, бывало, пропадал ни о чем не предупреждая, но сейчас беспокойство за него было сильнее обычного, неясное и не имело границ. Когда на третий день объявился совершенно здоровый Тетеркин, я не выдержал, сорвался с первой же лекции, поехал к нему. Я ни разу не был у него, но дом все-таки отыскал. На крыльцо вышла простоволосая большая старуха в плюшевом пальтушке и битых молью валенках. — Уехал домой, — буркнула она. — Д а что так сразу? — ГІочем я знаю. Мне ваши делы неведомы... Во рту у старухи словно прыгал горох, и голос рокотал. Я ушел с недобрым предчувствием. Знаю, уже испытывал прежде, набедо- 4 * 99