b000002160

- И недобиток здеся пригрелся, - сказал тот. Потрогал орден в честь пя­ тидесятилетия Победы, единственный, который хозяин нацепил на пиджак. - Неважнецкая у тебя сбруя, дедок. Ну да мы добавим. - Он заржал. Залил­ ся и напарник. Степан Данилович, накаляясь, соображал: который же всё-таки из них Клёвый? Семён и Вольницын замерли. Алёша тихонько присел на краешек кровати. Охальник бренчал орденом. - Оставь значок в покое! - сказал наконец Степан Данилович. - Да что-йто? - нагло ответил тот. «Он», - не сомневаясь больше, решил Степан Данилович. - Оставь, кому говорю! - задыхаясь, повторил он и неожиданно помимо воли поддал кулаком по рыжей скуле. Боец он был когда-то отменный. Бывший урка свалился, ушиб голову. «Клоун» кинулся ему на выручку. Этого Степан Данилович отшвырнул ступнёй, а стоило им, сделав зверские рожи, на пару ринуться на него, выхватил из сумочки у изголовья приготовленный совсем с другой целью свёрток. Газета с тряпицей моментально развернулись. Воронёное дуло ус­ тавилось на пришельцев. - Становись к стене! - приказал Степан Данилович. - Ну, живо! Оба нападавших, едва не повалив тумбочку, прилепились к стене, и тогда внезапно грянул выстрел. Братва, взвизгнув, высвистнула из палаты. Вольницын вскочил на тумбочку и восторженно сообщил: - Стёпа, ты в казённой картине дырку просверлил. - В бревно попал, ещё б немного - и в человека. О том же говорил Степану Даниловичу прибывший вскоре следователь. - Я понимаю, вы их за людей не считаете, - сказал он. «Понимай, как хочешь», - рассудил про себя Степан Данилович и не стал возражать, молча подписал протокол допроса. Следователь пообещал ско­ рое свидание, накинул на лысину шляпу и уехал. Приходила главврач, уговаривала его смягчиться. - Пока меня на забрали, ноги их тут не будет, - пообещал он. - Да и не­ чего тут уплотнять. - Это только временно. А вас никуда не заберут, не отдадим, - сказала она. —А им жить тоже где-то надо. - У вас на третьем этаже есть комнаты запертые. Откройте, и пусть себе живут. - Да ведь горло друг другу перережут. Он опять промолчал. Говорить вообще не хотелось, каждое слово было противно, от слов мутило. Он то бодрствовал, то вдруг задрёмывал, спутав день с ночью. Наконец, его как укололо. Шёл второй или третий день после выстрела, он даже в столовую не выходил и не знал, как она там. 76