b000002160

ещё, с готовностью отпускали своего Стёпу, махали из листвы руками: «По­ гуляй напоследок, дурачок!» - Ладно, - сказал он, с земли не сгонят, дальше фронта не пошлют. Она повернулась, чтобы идти назад. Седые пряди светились, а чёрная листва колыхалась почти над головой. Нина Фёдоровна вынула платочек. Он пах нежно и сладковато —домаш­ ним теплом. Степан Данилович даже вздрогнул: сколько она здесь? - чуть ли не год, а всё не выветривается дорогой запашок. Сыночку бы в нос этот платочек. Теперь она взяла его под руку и только перед дверьми отпусти­ ла. - Тили-тили тесто, жених и невеста! - закричала слабоумная из четвёр­ той палаты, запрыгала, впилась ногтями себе в лицо и скорчила страшную рожу. - Тили-тили тесто! - завизжала пронзительно. В тот же вечер Степан Данилович достал ключ от мастерской. Парабеллум лежал под половой доской, смазанный, в мягкой тряпочке и был в прекрас­ ном состоянии. Имелось только три пули, ему хватило бы одной, но он не по­ мышлял больше о самоубийстве, которое наметил было осуществить в пойме Клязьмы под памятным с детства дубом. Теперь он надумал снести туда па­ рабеллум и припрятать, быть может, на тысячу лет, в глубоком дупле. Чтобы исполнить свой замысел, ему предстояло проехать несколько остановок на электричке и там идти ещё километров пять. Он не был уверен, что добредёт до места, и отложил свой поход на несколько дней. За пазухой принёс в пала­ ту завёрнутый в тряпку и газету парабеллум и припрятал на дне чемодана. - А хорошо-то как в Финляндии! - сказал что-то почуявший слепой. Вольницын ещё не вернулся из своей «командировки». Семён с посвис­ том храпел. Снаряды от «Катюш» взлетали со свистом, а ложась, прыгали, как мячи­ ки, и тогда уж, со страшной силой, взрывались. За хлопотами с парабеллумом Степан Данилович взмок и вскоре свалил­ ся в свой плюшево-мерлушковый и заснул. Они гуляли почти каждый день. Притянули ветерана мягкие, добрые руки, хотя она ни разу больше не коснулась его. Он перестал ощущать из­ нутри холод, а погода смягчилась: встало в небе мутноватое солнце. Порой её голос вдруг совсем ослабевал, и она начинала говорить почти одним ды­ ханием, но он слышал и понимал всё, даже когда она молчала. Взволно­ ванное, слишком взволнованное лицо, с которого будто бы стекала жизнь, её остаток, временами вдруг становилось невозможно, по-детски доверчи­ вым. «Ей ли здесь доживать свой век!» - всё сокрушался про себя Степан Данилович. Самому ему было уже всё равно, он давно перестал чего-то желать. Сказал ей. - Нет, - возразила она, - останемся, Степан Данилович, до конца людь­ ми, иначе вообще зачем было жить... 73