b000002160

Катя, посулив мне скорое распознавание точных примет «добра и зла»: что милее нам всего, что ласкает душу, дарит уют и тепло, может больнее всего, как лихой огонь, однажды обжечь?.. Тётю Катю на этот раз я, конечно, уже не застал. Дом на улице Консти­ туции - крепкая, с печатью добра пятистенка, возведённая давным-давно дедом на расчищенном пепелище, - был в шестидесятых годах со стороны фасада более чем наполовину продан, высокая заколоченная калитка, через которую со двора ходила тётя Катя, совершенно скрывала за собой окошки в светёлку и кухню с русской печью. Там, должно быть, ещё свежо, душис­ то пахло антоновскими яблоками и с горчинкой - тётиными тёплыми одеж­ дами, вынутыми из сундука ввиду отъезда хозяйки на «зимнюю квартиру» в Обнинск, к сыну Павлу. Мне хотелось увидеть сад, больше уж ничего, и там уйти. За забором виднелась лишь маленькая часть сада, казалось, она поместилась бы на двух ладонях, и мне подумалось, что я держу в них старость, наступающее забвение... Кроме моего отца, у Павла Андреевича и Анны Васильевны было ещё четверо сыновей: Николай, Михаил, Фёдор и Андрей; и три дочери: Евдокия, Ольга и младшая - Екатерина. Ныне одна из всех - тётя Катя - оставалась на белом свете. Пришло время ещё раз заглянуть в её последнее письмо. «... Будучи в нашем граде, обратись по адресу... Некто Алексеев Евграф Михайлович. Пенсионер, 80 лет, книголюб, садовод, огородник, вдовый. К нам в семью вхож (годами). У него много можно узнать...» Тётя и тут позаботилась. Когда я явился по указанному адресу, дверь ока­ залась не заперта. Хозяин был невелик ростом и ещё крепок. Спокойно повёл в мою сторону головой с зачёсанной набок чёлкой — знал, что придут. Когда я назвал себя и справился о его здоровье, ответил коротко: «Великолепно!» О, я помнил это любимое моим отцом слово. Направлять человека, уверяющего в великолепном состоянии своего здоровья и, думаю, вообще дел, как-то не пристало. Да Евграф Михайлович и сам догадался о моём первостепенном интересе и начал было рассказывать, где стояли земская управа и больница, лавки, чайные, где были фонтаны... И вдруг махнул рукой: «Ну мы с тобой ещё пройдем», —и приступил к иному рассказу, которого я не ожидал, как и встретить тут человека с такой судьбой. Да, Евграф Михайлович оказался из репрессированных. Под приговор «тройки» попал по доверчивости да простоте, которая, как известно, «хуже воровства». Дело было в тридцать пятом году. Показал приятелю снимок в газете, где Сталин был запечатлён среди выпускников военной академии, смотри-ка, мол, вождь-то тут какой-то чудной, словно пьяный. Так и угодил под молох. Сначала забрали комсомольский билет, а вскоре и самого. «По­ литических» сначала отправляли в Вязниковскую тюрьму. В Вязники два парохода ходили —«Шторм» и «Робеспьер». На «Робеспьере» и поплыл. В тюрьме приняли в счёт августа, чтоб в июле не получилось сверх надлежа­ щего количества. Срок дали, когда сидел уже во Владимирском централе. Ну и пошло-поехало. В Юрьевце, что на Волге, плёл с колонистами волеи- 315