b000002160

ему одно - лить воду и безнадёжно созерцать. Картина, на моей памяти, нигде не висела и была «сослана» за гардероб, наверно, потому, что в доме подрастали мы с сестрой. Много позже сам собой пришёл вывод, что дядя изобразил на этом холсте не просто госпожу и раба, а Судьбу и Человека. А загнанный в угол человек, будь он и раб судьбы, порой восстаёт. Настанет час восстать и дяде, увы, последний... В нашем доме его полотна хранились, на «Урицкого» же не осталось ни­ чего. А верно, кроме «Госпожи и раба», были и другие картины, которые, если что и копировали, то, прежде всего, саму дядину жизнь. Кстати, и мой отец, и старший после Ростислава брат Валентин, физик, хорошо рисовали. Как-то брат сделал карандашом мой портрет. Однако вместо радости я испытал от него только уныние. Я получился очень похо­ жим на дядю, значительно старше своих лет, а шёл мне в ту пору девятый или десятый год. Разочаровало, насторожило меня, конечно, не само сходс­ тво с дядей, а возможное повторение его варианта жизни. Как будто госпо­ жа Судьба заглянула мне в лицо, чуть заметно усмехнулась, и я отшатнулся. Тонко-тонко, как гвоздиком по стеклу, она уже чертила уготованные мне линии жизни, местами копируя дядины... В шестидесятых, во времена од во славу «развитого социализма», жизнь дяди Лёши неожиданно вышла из застоя, высверкнуло из-за туч почти ве­ чернее солнце - он с семьёй переселился с «Урицкого» в хороший дом с аркой, рядом с лестницей на вокзал. Дорогой моей бабушки, не забывавшей дорожку к храму и в самые без­ божные времена, уже не было на свете. Её обстановка после влажноватого полуподвала на новом месте рассыхалась, из щёлочек постреливало щемя­ щим сердце воздухом былого... Ружьё Нина Робертовна продала, и дядя больше не ходил на охоту. Те­ перь он превозносил исключительно инженерное дело. Престиж профес­ сии падал, но в дядиных глазах она по-прежнему оставалась главной. Я тихо радовался за него, но и испытывал некоторое беспокойство: «негр», забыв о своём положении, придвинулся почти вплотную к своей госпоже, и та в недоумении приподняла задок из моечного таза. Дядя воспрял духом настолько, что однажды в отпуск отправился на от­ дых в Сухуми, к сестре. «Алексей уехал», - со значением, но и не без тре­ воги говорила мама, точно брат устремился не к южному морю, а навстречу какому-то важному, судьбоносному поступку. И он его, конечно, совершил - свой поступок, А попросту в столице, где предстояла пересадка на сухум­ ский поезд, засиделся в каком-то дешёвеньком кафе, где дверь всегда рас­ пахнута, как души посетителей. И его, как говорится, забрали. Он проехал ровно десятую часть предстоявшего ему пути и затратил на это такую же часть отпущенного ему на отдых времени. Через два дня возвратился до­ мой без гроша в кармане и ещё несколько дней отлёживался. Догадываюсь, какие муки унижения претерпел он в этом казённом «доме». А поначалу, 288