b000002160

менными. А гораздо раньше в застолице наступала первая музыкально-пе­ сенная «пауза». Сначала играла на рояле (потом его сменило немецкое пианино) моя сес­ тра Ия, играла отточенно, красиво, вскидывая косички с парой порхающих, как бабочки, шёлковых бантов. После неё к инструменту подсаживалась (или брала гитару) Нина Робертовна. За столом незаметная, тихоголосая, она запевала глубоким, страстно звучащим контральто. Компания подхва­ тывала, вступала и мама своим нежным, серебристо воспарявшим голосом. Прекрасные «Коробейники», «Мой костёр», «На муромской дорожке», «Окрасился месяц багрянцем», «Хас-Булат удалой», «Хуторок», «Удалец», «Позарастали стёжки-дорожки», «Ямщик, не гони лошадей!»... - эти песни распевала тогда в порыве ностальгии вся Россия. Пели и чудесные песни советского сочинительства: «На Волге широкой», «Я надела платьице бе­ лое», «Огней так много золотых», «Ой, цветёт калина», «Катюша», «В лесу прифронтовом», «Не тревожь ты себя, не тревожь»... В те времена мама порою пела ещё, когда оставалась одна в комнате или, чаще, на кухне у горящей печки, и я за дверью слушал и не смел войти. Чего дядя был лишён, так это музыкального слуха, однако брал гром­ костью голоса. Возможно, так он неосознанно потешался над временем, приучавшим к культу разукрашенной лозунгами мощи, и всё-таки, как все они, любил своё время. Их любовь навсегда передалась мне. Ни при каких других обстоятельствах дядя не прибегал к силе и, ста­ ло быть, по принятым меркам, относился к категории слабых людей. При­ давленные чужой силой, самой судьбой такие мнимо слабые и всё же об­ речённые люди вдруг выказывают однажды необычайную крепость духа, вкладывая всё, не растраченное по пустякам, в последний порыв, а потом погибают окончательно. Общаться с выпившим дядей охотников почти не находилось, и как-то получалось, что под рукой у него оказывался я. Диву даюсь, как всё повора­ чивалось: некая нематериальная волна вымывала меня из комнаты, полной щемящего душу пения, на кухню. Я цеплялся за высокую табуретку, залезал на неё и приносился в жертву потоку его охотничьих рассказов. Дядя, дымя, как паровоз, входил в азарт и вёл меня неведомыми лесными тропами. Я ни­ чего не различал, не понимал, где он и с какой стороны несётся дичь, лишь слышал пальбу и победные дядины вопли: «Петрович! - кричал почтя в лицо мне дядя.. - Патронташ.... подсумок... дуплетом шестнадцатым. Бабах! Через кусты... заряжаю... с колена... Бабах!» Помню горящие глаза, выламывающи­ еся брови, взъерошенную, вжатую в плечи голову, вдруг моментально побед­ но вскинутую. Он владел мной, как подбитой дичью. Ах, дядя, дядя! А ведь если бы он не увлекался так неистово, то мог бы приобрести действительно благодарного слушателя. В детстве всё коротко - и кино, и книги, и слёзы. И даже огромные изнуряющие расстояния вскоре сжимаются в памяти до недлинной дороги между парой волшебных холмов. 286