b000002160

её мама, моя бабушка, мой молодой, незабвенный отец (на моей памяти, он уже не был молодым), печка в красноватых огнях и рядом с раскрытой печной створкой, чуть наискось, икона Владимирской Богоматери. Мамин сон... Итак, мама покупала у чистеньких казачек жареных цыплят. Несла их по вагону на белой бумажке, в двух руках. 28 а в г у с т а 1 9 9 9 г о д а . У мамы были маленькие аристократичес­ кие ладони с прямыми пальчиками, до восьмидесяти лет крутившими колё- сико микроскопа. Удивительно, что такие руки знали всю, всю женскую работу - готовку, штопку, огород, картофельное поле, палисадник, уходы за коровами, поросятами, курами, уборку квартиры, всего общего двора. И совсем удивительно, что они ничуть не огрубели. Гладко, нежно проводили порой по моей голове. Милые мамины руки... Аккуратные пальчики всё делали аккуратно. Мама была чистюлей не­ обычайной. Ия уродилась в неё. 11 ф е в р а л я 1 9 9 6 г о д а . На вагонном столике мама расстилала скатёрку. Мясо жареных цыплят было очень вкусным, ещё в Москве по­ купались прочие продукты и ноздреватый белый хлеб. Мы втроём сладко наедались, потом, на следующих станциях, мама покупала фрукты: синие- пресиние большущие сливы, алычу и ярко-жёлтые небольшие дыни, само блаженство на вкус. Вечерами, ближе ко сну, под уютные трели птичек с железными горлышками - таким казался мирный, успокаивающий пере­ стук колёс, мы особенно любили смотреть в окно, подёрнутое пеленой су­ мерек, в летящие мимо пространства. Как-то раз я размечтался о сочных сахарных дынях посреди яркого дня, когда поезд всё дальше погружался в жаркое марево юга, в хрустящий выжженный узор степей Предкавказья. Внезапно для мамы я замолчал на полуслове. Но ей был интересен любой мой лепет. «Почему ты не гово­ ришь больше о дыньках?» - очень удивилась она. Но я как воды в рот на­ брал. Не мог же я сказать, тем паче объяснить, что мои простенькие грёзы спугнула дородная, похожая на львицу, женщина, вернее сказать, резкий прогоркло-кислый запах из тёмных блестящих джунглей у неё под мыш­ ками, когда она словно нарочно задирала подле меня руки. Я молчал, пот­ рясённый неприятным до дурноты запахом, источаемым женским телом, и никакие уловки мамы не могли меня разговорить. Пожалуй, это было единственное дурное потрясение за все, повторяющиеся из года в год, поездки на юг. По масштабу его можно судить, насколько родительская любовь и их нежная опека снизили порог моих переживаний, душевных травм. И пусть не слишком высокую волну я принимал за вал, а вал вы­ растал до облаков - я благодарен им безмерно. И только настоящие беды уравняли действительность с её восприятием. 266